Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы)




Скачать 261.05 Kb.
НазваниеКвалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы)
страница1/2
Дата публикации23.09.2014
Размер261.05 Kb.
ТипЛитература
literature-edu.ru > Литература > Литература
  1   2

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы)




Книг у нас больше покупают, чем читают, и больше читают, чем понимают. Потому что нет у нас, нет ста тысяч читателей Пруста! Зато есть пять миллионов, которые за треху охотно поставят его на полку, а себя – на ступенечку выше в табели о рангах: образованность у нас все же престижна. Так просто: серьезные книги ведь серьезны не абсолютно, сами по себе, а относительно большинства других, менее серьезных, и воспринимаются небольшой частью читателей, более склонных и способных к этому, чем большинство. Это элементарно, да, Ватсон?

М.Веллер
Мысль о реализации произведения художественной литературы в эстетическом общении между автором и читателем в ХХ веке высказывается представителями самых разных философских и литературоведческих направлений – от Дж.Дьюи до У.Эко, от В.Н.Волошинова до Р.Ингардена, от Ю.М.Лотмана до В.Изера, от И.А.Ильина до М. Риффатера. Художественный текст становится не просто материальным объектом, а предметом искусства, только если он продуцирован, создан, и воспринят, прочитан, то есть в процессе «художественного опыта» [Dewey 1935], поэтому в нем заложена адресованность, диалогичность: «Every stroke implying his [the author’s – M.C.] second self will help to mold the reader into the kind of person suited to appreciate such a character and the book he is writing» [Booth 1962; 89].

В русской традиции - понимание эстетического общения как «особой формы взаимоотношения творца и созерцателей, закрепленной в художественном произведении» [Волошинов 1996; 64 - 65]: «Художественное произведение, взятое вне этого общения и независимо от него, является просто физической вещью или лингвистическим упражнением, - художественным оно становится только в результате взаимодействия творца и созерцателя как существенный момент в событии этого взаимодействия. Все то в материале художественного произведения, что не может быть вовлечено в общение творца и созерцателя, что не может стать «медиумом», средой этого общения, - не может получить и художественного значения». «Форма поэтического высказывания» трактуется и изучается «как форма этого особого эстетического общения, осуществленного на материале слова» [Волошинов 1996; 65 - 66].

И.А.Ильин подчеркивает особое значение целостности художественного произведения, сформированной подчинением словесной материи образу и эстетическому предмету, для успешности его «осуществления», «в-нимания» («внутрь имания») читателем. Главное – вызвать доверие внимания, «чтобы читатель почуял, что он не получает ничего лишнего, что все, идущее к нему от автора, – важно, художественно обоснованно и необходимо; что надо слушать и слушаться; и что это художественное "повиновение" всегда вознаграждается» [Ильин 1996; 174]. Нехудожественное произведение, в котором авторская «интенция угасла» - это «пустая игра возможности», «бесконечный сквозняк ненужного текста», «хаос эмбриональных образов, тщетно ищущих связи, строя и фабулы»: «Око читателя от скуки и отвращения уснуло!» [там же; 207].

Признавая активную роль читателя, Е.И.Диброва выстраивает две «субъективно-объективных линии»: автор – текст – читатель и читатель - текст – автор, отражающие два коммуникативно-когнитивных подхода к художественному тексту: «Актуализация читателя… соответствует реальности бытия текста в обществе, где его "потребление" многократно превышает "исполнение" и где работают над пониманием и расшифровкой текста» [Диброва 1998; 253].

Звучат, однако, и разумные призывы к осторожности в делегировании читателю «текстообразующих» полномочий. Участие читательского модуса в «осуществлении» текста не снимает с автора ответственности за оформление, продуцирование этого текста по правилам жанра. Как остроумно замечает Р.Шампиньи, если (что зачастую происходит в «новом романе») собирать текст предоставляется читателю и степень читательской активности или свободы становится мерилом художественности, то лучшим текстом оказывается словарь (“the best texts must be dictionaries”) [Champigny 1981; 166-167]1.

Но кто же этот читатель, переосмысляющий, «осуществляющий», «собирающий» текст? И каков текст, который поступает в распоряжение современного читателя под обязывающим «грифом» художественная литература?

Ответить на второй вопрос с лингвистической точки зрения довольно трудно прежде всего из-за отсутствия в современном языкознании стройной типологии текстов, основанной на языковых критериях. Не определены соответственно и лингвистические «операциональные» признаки2, по которым выделяются художественные тексты, хотя каждый филолог, будучи квалифицированным читателем, имеет интуитивное понимание художественности в типологическом смысле и мнение о художественности в качественно-оценочном смысле. Более того, способность быть художественным М.Тицман выделяет как один из основных признаков, отличающих текст от предложения [Text 1979].

Лингвистическая специфика художественного текста обусловлена его принадлежностью как к области языка, так и к области искусства. Поэтому попытки охарактеризовать эту специфику делаются в трех направлениях. Одни ученые рассматривают особенности художественной литературы как одного из видов искусства (отмечается специфика материала, пространственно-временной организации, способа восприятия, тематические возможности и т.д.). Другие исследуют закономерности построения художественных текстов, отличающих их от нехудожественных (сопоставление проводится именно на уровне текстовых категорий, принципов организации речевого произведения, сюда в частности относятся работы в области нарратологии и техники повествования). Третьи сосредотачиваются на поиске отличий «языка поэзии» (понимая, как правило, под поэзией художественную литературу в целом) от языка общенародного, языка научного и т. д. (о различии между изучением художественных текстов и поэтического языка см. [Виноградов 1997]). Дело усложняется тем, что исследовательская мысль часто «увязает» в терминологических тонкостях разграничения «языка литературного произведения», «художественной функции языка», «художественного языка», «поэтического языка», «языка художественной литературы», «текста художественного произведения», «художественного произведения» и т.п. В смысле установления общепринятых (или хотя бы принятых подавляющим большинством специалистов) дефиниций филология не намного продвинулась вперед с 1945 г., когда Г.О. Винокур писал о том, «что все эти термины не имеют в текущем употреблении вполне ясного, установленного содержания, что очень часто остается неизвестным, одно ли и то же они означают или ими имеется в виду разное содержание, - словом, что они явно недостаточно определены в отношении того, какой предмет (или какие предметы) научного исследования они призваны обозначать» [Винокур 1997; 178]3.

Можно предположить, что границы художественной литературы и содержание этого понятия формируются в каждую историческую эпоху во взаимодействии субъективных (индивидуальных) и объективных (социальных факторов): на пересечении интенций, намерений авторов; восприятия читателей и специалистов – в одни эпохи более консервативного, в другие – открытого для инноваций; существующих в сознании общества жанровых шаблонов, стандартов, относительно которых анализируются структурные и содержательные признаки конкретного текста.

Важное разграничение, которое имеет смысл провести, говоря о реализации произведения искусства слова в сознании воспринимающего субъекта, - это разграничение читателей по уровню их квалификации. Квалификация читателя включает не только большую или меньшую степень знакомства читателя с языком (кодом), на котором / которым написан текст, принципами построения данного типа текстов в данной культуре, соотношением между разными типами текстов в ней и более частные «квалификационные» знания и умения – предварительное знакомство с текстами данного автора, филологическое образование и др. Также она включает степень осознания всего перечисленного выше, способность к рефлексии над языковыми и литературными фактами. Профессиональный филолог, не замыкающийся в своей узкоспециальной сфере, потенциально является таким квалифицированным читателем. Воспринимая художественные эффекты, всю эстетическую информацию, заключенную в произведении слова, такой читатель должен быть способен обнаружить выразительные приемы, с помощью которых достигается тот или иной эффект, объективировать в слове свое субъективное впечатление, максимально сохраняя его непосредственность, минимально разрушая тонкую эстетическую материю. Он хранит в голове богатый набор предтекстов, жанровые матрицы, языковые модели, композиционные и лингвистические структуры, и на их фоне художественный текст раскрывается во всем своем формально-содержательном богатстве.

Для квалифицированного читателя границы корпуса текстов художественной литературы и понятие художественности (в типологическом смысле) определяются

а) конвенциональным фактором, прежде всего жанровой «этикеткой» и сферой функционирования («местонахождением») текстов;

б) фикциональным характером этих текстов;

в) тем, что эти тексты, как правило, имеют специфические языковые признаки, осознаваемые на фоне жанровой принадлежности и фикционального характера текста.

Указанные признаки взаимосвязаны: авторское или издательское определение текста как «романа», «рассказа», «эссе», «лирического стихотворения». «рекламного текста» и т.п. обуславливает используемые для его создания языковые средства и способ их «прочтения»; языковые средства художественного текста нацелены на построение фикционального мира, а не на прямую референцию к реальной ситуации действительности. Однако в конкретном словесном произведении эти признаки могут проявляться в разной степени. Только первый из них сам по себе является достаточным для того, чтобы текст функционировал как литературно-художественный. Это не препятствует, а способствует выявлению в ходе лингвистического анализа определенных признаков, которые представляются нам специфическими для художественного текста вообще, прозаического сюжетного текста (например, приоритет репродуктивного регистра и наличие «развивающегося» модуса), лирической поэзии (например, функциональная амбивалентность предикатов), переходных жанров (подробнее см. [Сидорова 2000]). Однако на уровне восприятия не лингвистические данные обуславливают жанровое разграничение, а жанровые конвенции предполагают тот или иной способ интерпретации лингвистических данных [Beaugrande 1978].

Конвенциональная составляющая определения художественной литературы заключается в приписывании некоторым типам текстов в определенной культуре в ту или иную эпоху свойства «художественности» (не оценочной, но типологической), чем задается способ создания, передачи и восприятия соответствующих словесных произведений. «Наклеивание этикетки», как правило жанровой, производится либо автором, который тем самым берет на себя определенные обязательства, касающиеся содержания и формы текста, и создает у читателя соответствующие ожидания (тем более сильные и «предсказующие», чем выше квалификация читателя) Beaugrande 1978, либо реципиентом, который в соответствии со своей читательской квалификацией присваивает тексту жанровое определение, совпадающее или не совпадающее с замыслом автора. «Жанровая форма произведения определяет его субъектную организацию, образ адресата, характер коммуникации "автор-читатель", модель временных и пространственных отношений, которая реализуется в тексте» [Николина 1999; 259].

Конвенциональная составляющая исторически изменчива. Так, жанр «Путешествий», первоначально полностью находившийся за пределами художественной литературы, постепенно вошел в нее [Шенле 1997], соответственно тексты «Путешествий» стали подразделяться на фикциональные и нефикциональные, художественные и нехудожественные [Шоков 1989] [Дыдыкина 1998].4

Осознание авторами и потребителями литературных текстов важности жанровой «этикетки» подтверждается не только хрестоматийными дискуссиями вокруг определения «Евгения Онегина» как романа в стихах и «Мертвых душ» как поэмы, но и стремлением современных «разрушителей» и изобретателей жанров (несмотря на прокламируемый порою отказ от термина «жанр» в связи с желанием «де-программировать читателей, освободив акт письма от конвенций любого рода» [Ryan 1981; 19] [Давыдова 1997]) эксплицировать тип текста в подзаголовке и даже разъяснить в сноске, особенно если само название уже содержит жанровое определение: роман А.Слаповского «Анкета» определяется автором как Тайнопись открытым текстом; «Чужие письма» А.Морозова – как Этопея (в сноске – правдоподобные речи вымышленного лица); «Баллончик» Ю.Малецкого – как Попытка дискурса; «Хазарский словарь» М.Павича – как Роман-лексикон в 100 000 слов. Женская версия; наконец, произведение В.Аксенова «Поиски жанра» носит подзаголовок Поиски жанра и т.п.

Кроме жанровой этикетки, конвенциональный фактор включает «местонахождение» текста. При всей своей внешней неуклюжести, это слово более точно, чем «сфера функционирования», отражает суть дела: местонахождение текста – то место, где читатель находит, обнаруживает текст. Текст воспринимается как относящийся или нет к художественной литературе в зависимости от того, например, находится ли он «физически» в газете или толстом литературно-художественном журнале, в последнем случае – в зависимости от рубрики. Если книга под названием «Хазарский словарь» обнаруживается на библиотечной полке под разделителем «Сербская литература», она функционирует (ее текст читается) как художественная (-ный), в отличие от книг с аналогичным названием, помещающихся в разделе «Словари».

Наряду с нечеткостью жанровых границ наблюдается неясность разграничения массовой и «большой», или элитарной, литературы. Очевидно, что различаются эти две сферы словесного творчества, главным образом, не по типу и количеству потребителей, потенциальных или реальных реципиентов, а по каким-то более существенным, внутренним признакам.

Квалифицированный читатель читает не только большую, или элитарную, литературу. Он в равной мере является потребителем старой и относительно современной классики, модернистских или постмодернистских экзерсисов, с одной стороны, и, с другой – массовой литературной продукции5. Лишь для части попадающих в его поле зрения литературных произведений квалифицированный читатель образует «целевую группу» («target group»). Остальные тексты он «делит» с читателем массовым, на которого они, собственно, и нацелены. В то же время, если массовый читатель за небольшим исключением «потребляет» по своей воле именно массовую литературу, все больше и больше сопротивляясь программному набору классики, предлагаемому учебными заведениями, то квалифицированный читатель выступает как сознательный потребитель элитарной художественной литературы. Причем дело не в доступности текстов и не в их литературном качестве и даже не просто в большей или меньшей сложности используемых языковых средств – синтаксических конструкций, лексики, изобразительных приемов. У большой литературы свои языковые и литературные маркеры элитарности, то есть предназначенности для квалифицированного восприятия, - жанровые и структурно-композиционные.

С точки зрения квалифицированного читателя могут быть выделены следующие признаки элитарности/массовости в современной литературе.

  1. Для современной элитарной литературы характерна «жанровая игра» – жанровое изобретательство, маскировка, гибридизация жанров, активное использование форматов и языкового облика нехудожественных текстов, в то время как произведение массовой литературы маркировано как художественное и стремится максимально отвечать своей жаровой характеристике. В повествовательных жанрах это прежде всего отражается на сюжетном плане и языковых средствах его построения. Если повесть или роман претендует на элитарность, то закономерно ослабление сюжетной линии, лиризация текста (через модальную, временную, субъектную неопределенность – см. [Сидорова 2000]), смещение пространственно-временных планов и точек зрения, затрудняющее построение «объективного» фикционального мира. Произведения массовой повествовательной прозы полностью соответствуют классической формуле – «герой эпоса – происшествие». Их авторы редко используют средства проблематизации события6 и игры субъектной перспективой, характерные для большой литературы ХХ века. Не допускается ни размывание сюжетной линии средствами лиризации (заменой собственных имен персонажей на местоимения, активным использованием предикатов несовершенного вида, что столь типично для прозы Чехова и Пастернака), ни замедление сюжетной динамики в результате увеличения доли описательных (портрет, пейзаж, интерьер и др.) композиционных блоков.

Использование указанных приемов в литературных произведениях массовых жанров может быть однократным, неожиданным на фоне общего правила или высвечивать несоответствие приема и жанра, создавать иронический эффект, как бы отстраняющий автора от текста. У больших мастеров массовых жанров, таких, как, например, Агата Кристи и Иоанна Хмелевская в жанре детектива, встречаются не-массовые приемы построения текста, в частности игра субъектными планами. Повесть А.Кристи «Убийство Роджера Экройда» потрясла читателей тем, что была написана в форме дневника самого преступника, да еще преступника, помогающего следствию, выполняющего при Эркюле Пуаро роль Гастингса. Правда становилась известна в самом конце. Дело не просто в необычности литературной формы: нетрадиционное для детектива построение предполагает перечитывание, заострение внимания на языковых структурах, заставляет читателя искать в тексте указания на виновность героя, ведущего записи, – двусмысленные высказывания типа «Я сделал то, что должно было быть сделано», неточную интерпретацию событий, значимые пропуски в событийной цепи. Такое построение, необычное замещение столь любимого авторами и читателями детективов амплуа Гастингса-Ватсона «играет» только раз, на фоне стандартов жанра. Неслучайно ни сама А.Кристи, ни другие известные авторы детективов не повторяли этого приема. Дневниковый рассказ от имени преступника о совершенном им преступлении – не детектив, поскольку не предполагает сюжетной загадки, тайны, постепенно восстанавливаемых рассказчиком пробелов в событийной цепи. Такой рассказ может быть основой гораздо более сложных, элитарных «экзистенциальных» жанров, предполагающих тайну личности. Детективная загадка может создаваться лишь за счет особого словесного оформления дневникового рассказа, усложнения субъектного плана текста и усложнения номинаций событий (двусмысленные, интерпретационные номинации). А этому детектив, как массовый жанр, сопротивляется.

Начало повести И.Хмелевской «Что сказал покойник» (первые шесть страниц) демонстрирует несовместимость массового жанра с «серьезным» смещением субъектной перспективы:

Алиция ежедневно звонила мне на работу в обеденное время. Так было удобно нам обеим. Но в тот понедельник у нее были какие-то дела в городе…, так что позвонить не смогла и позвонила мне лишь во вторник.

Франц ответил, что меня нет. Она поинтересовалась, когда я буду. <…>

Обеспокоенная Алиция позвонила мне домой. К телефону никто не подходил, но это еще ни о чем не говорило. Я могла куда угодно выйти, а домработницы дома не было. Поэтому Алиция позвонила еще раз поздно вечером и узнала от домработницы, что меня нет, домработница не видела меня с воскресенья, в моей комнате нормальный беспорядок.

На следующий день, уже не на шутку обеспокоенная, Алиция с утра висела на телефоне. Меня нигде не было. Домой на ночь я не возвращалась. Никто ничего не знал обо мне. <…>

Итак, я исчезла, как камень, брошенный в воду. Следы мои затерялись.

Я сама, разумеется, прекрасно знала, где я нахожусь и что со мной происходит, только у меня не было никакой возможности сообщить о себе. Происходило же со мной вот что…

Усложнение образа говорящего создает в ироническом детективе Хмелевской совершенно иной эффект, чем в «серьезной» литературе.


  1. Массовую и элитарную литературу характеризует не просто некий «объективно» разный уровень сложности языковых средств – элитарная литература больше полагается на сотворчество читателя и его готовность к обману ожиданий при восприятии языкового облика произведения, в частности позволяет себе «кусковость», ослабленную сюжетность, отсутствие знаков препинания.

Яркий пример – французский «новый роман», «антироман». Показательное произведение этого жанра – «В лабиринте» Роб-Грийе – представляет собой не только стилистический лабиринт, образованный запутанными, «многоэтажными» синтаксическими конструкциями, сочетанием едва различимого пунктира событийной линии с детально проработанным описательным планом. Это еще и лабиринт жанровый, не позволяющий на протяжении многих страниц оправдаться ожиданиям читателя, настроившегося на романную форму. Действие не начинается, герой не получает собственного имени, автор свободно перемешивает пространственные и временные планы: коробка, перевязанная бечевкой, одновременно лежит на комоде в комнате и находится под мышкой у солдата, прислонившегося к фонарному столбу на улице, одновременно идет снег, дождь и светит солнце, в одном предложении ветер свищет в черных оголенных ветвях и свищет в листве, колышет тяжелые ветви,… отбрасывая тени на белую известку стен, а в следующем уже нет ни одного тенистого дерева и т.д. В первых же предложениях романа возникает конфликт между определенностью дейктических показателей «я – здесь – сейчас» наблюдателя и той мозаикой из «кусочков» времени, которую предлагает нам этот наблюдатель вместо «прямого» наблюдения, вместо описания того конкретного хронотопа, где должно начаться действие:

Я сейчас здесь один, в надежном укрытии. За стеной дождь, за стеной кто-то шагает под дождем, пригнув голову, заслонив ладонью глаза и все же глядя прямо перед собой, глядя на мокрый асфальт, - несколько метров мокрого асфальта; за стеною – стужа, в черных оголенных ветвях свищет ветер; ветер свищет в листве, колышет тяжелые ветви, колышет и колышет, отбрасывая тени на белую известку стен… За стеною – солнце, нет ни тенистого дерева, ни куста, люди шагают, палимые солнцем, заслонив ладонью глаза и все же глядя прямо перед собой, - глядя на пыльный асфальт, - несколько метров пыльного асфальта, на котором ветер чертит параллели, развилины, спирали.

Очевидно, что только квалифицированный читатель готов (в обоих смыслах слова – желает и подготовлен) пробираться через лабиринт. «Антироманы» обречены на элитарность. Они предназначены скорее для исследовательского, чем для гедонистического чтения, скорее для скрупулезной, «замедленной» аналитической деятельности воспринимающего сознания, чем для линейного, динамического слежения за сюжетными перипетиями и синтезирования образной системы произведения. Своей ослабленной событийностью и другими отступлениями от жанровых конвенций «антироманы» словно «напрашиваются» на деконструкцию: интеллектуальное удовольствие от нее может заменить эстетическое – от непосредственного восприятия текста.

3. Читательское сознание признает приоритет структур художественного мира, в том числе создаваемых или навязываемых языком, над структурами мира реального в элитарной литературе и требует приоритета структур реального мира в литературе массовой. Именно в элитарной литературе наиболее ярко проступает особый характер языка как материала искусства: язык «лишается подпорки в виде "ситуации" и вынужден работать на полную мощность. Художественный текст сам порождает денотаты, и от того, какие будут избраны слова, зависит и то, как будут моделироваться денотаты» [Ревзина 1981; 126]. При этом «все языковые акты сопровождаются ожиданием осмысленности» [Изер 1997; 36]. Соответственно, формируется структура фикционального мира – результат взаимодействия структуры реального мира, языка, сознаний автора и, на этапе восприятия, читателя. Вступая в область взаимодействия этих структур, мы вступаем в «зеркальную комнату», где каждая стена отражает другие стены и сама отражается в них. Наше представление об устройстве реального мира есть результат работы сознания, которое (и как идеальная «функция», и ее материальный субстрат) под воздействием этого реального мира и сформировано; система языка, в свою очередь, формирует наше представление о мире и структурирует сознание и в то же время находится под влиянием свойств и отношений материальной действительности и доязыкового сознания7.

Занимающая одно из центральных мест в постэйнштейновском сознании ХХ века идея возможных миров, идея «относительности действительного» укрепила право писателя на создание своей художественной Вселенной из строительного материала языка, причем в этом случае «новая форма мира» как бы не рассказывается, а демонстрируется и ее структура, ее элементы и их отношения образуются структурой языка, его элементами и их отношениями. Возникает Вселенная лингвистических связей, отношений (l’universo dei rapporti linguistici) [Eco 1962; 336 - 337]. У.Эко, говоря о развитии новых нарративных структур, деформирующих структуры логические, в частности в «Пробуждении Финнегана» Дж.Джойса, приводит характеристику, данную этому произведению У.Троем, - «логос, соответствующий эйнштейнианскому видению Вселенной» [Eco 1962; 336 - 337], и следующим образом интерпретирует новизну этого мира-«логоса» и подхода к нему его создателя: Джойс «предупреждает» читателя, что форма Вселенной изменилась, что в этом мире уже не действуют тысячелетние критерии, освященные всей культурой, но новую форму Вселенной и сам он не может пока понять. Современный автор, подобный Джойсу, создает «по-иному божественный, всеобщий и непонятный» мир, «бесцельный водоворот». Однако «этот мир создан в человеческом измерении средствами языка, а не в ходе непостижимых космических событий, и таким образом мы можем постичь его и противостоять ему» [там же].


  1. Разное отношение к созидательным возможностям языка в элитарной и массовой литературе порождает разную языковую норму. В элитарной литературе отступление от общеязыковой нормы имеет тенденцию оцениваться как индивидуально-авторский, художественный прием, в массовой – как стилистическая ошибка, языковая небрежность. Принцип «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку» находит здесь свое полное воплощение. «Good writers are those who make the language efficient», - писал Эзра Паунд. Эта «эффективность» состоит в умении большого художника дополнить общеязыковую систему своей выразительной парадигмой языковых средств. В «Белой гвардии» М.Булгакова находящееся за пределами общеязыковой нормы использование перцепциональных (цветовых и световых) предикатов с личным субъектом (Отец Александр, от печали и смущения спотыкающийся,  блестел и искрился у золотеньких огней), соединение перцепционального и акционального предикатов сочинительным союзом и (От бульвара прямо по Владимирской улице чернела и ползла толпа) в ряду других приемов служит созданию перцептивно-насыщенной, осязаемой картины мира, в которой интерпретационный компонент минимизирован, а сенсорный план максимально обогащен. Такая модель мира, построенная на «обнаженной перцепции», подчеркнутой зрительной, звуковой, осязательной чувственности, обостренном сенсорном восприятии характерна для «стиля эпохи» [Тексты 1999]. Каждая языковая «необычность» в большой литературе входит в систему изобразительных средств, служит маленьким «кирпичиком» построения фикционального мира. В массовой литературе, где ценится наибольшее соответствие фикционального мира реальному и четкое выполнение повествовательных задач, языковые вольности и украшения не оправдываются ни фикциональным фактором, ни конвенциональным, поэтому трактуются как ошибки и небрежности.

  2. Наконец, элитарная литература ориентирована на читателя с «литературной памятью» – массовая литература предполагает в читателе короткую память, рассчитывает на то, что мы не узнаем расхожего сюжета за новой обработкой, не обратим внимание на языковые небрежности и сюжетные несоответствия, не заметим однообразия средств выражения. Квалифицированный читатель, даже благожелательно расположенный к Татьяне Поляковой, уже на второй-третьей ее повести узнает знакомые штампы Он хохотнул, Она затосковала и под. Это «пустое» узнавание – ни понимание смысла текста, ни восприятие его формы оно не обогащает. Совсем другое дело – литература элитарная, в которой глубина проникновения в произведения зачастую определяется уровнем знания предтекстов и способностью читателя к «вертикальному» удержанию в сознании самого воспринимаемого текста. Для элитарной литературы обязательно отношение к художественному тексту как не только к линейной последовательности смыслов и несущих их слов и предложений, а как к многомерному образованию. Квалифицированный читатель должен уметь прочитать в произведении сюжетной прозы не только диктумный план (последовательность событий и окружающий их фон), но и модусный – систему развивающихся точек зрения, взаимодействующих в тексте сознаний автора и персонажей. Вот пример такого модусного чтения, которое ожидает от читателя автор. В начале и в эпилоге романа И.Во «Упадок и разрушение» моделируются аналогичные ситуации восприятия – персонажи, сидящие в комнате, слышат снаружи звуки, свидетельствующие о веселом времяпрепровождении «членов Болинджеровского клуба» – и повторяются предикаты предложений, сообщающих о звуковом восприятии:

Мистер Сниггс (заместитель декана) и мистер Побалдей (казначей) расположились в комнате мистера Сниггса, окна которой выходили на четырехугольный двор Скон-колледжа. Из апартаментов сэра Аластера Дигби-Вейн-Трампингтона доносились гогот и звон стекла. (From the rooms of Sir Alastair Dogby-Vane-Grumpington, two staircases away, came a confused roaring and breaking of glass);

Шел третий год тихой жизни Поля в Сконе… Стаббс допил какао, выбил трубку и встал. - Пойду в свое логово, - сказал он. – Тебе повезло, что ты живешь при колледже. <…> Любопытный был доклад о плебисците в Польше. - Да, очень, - согласился Поль. С улицы донесся гогот и звон стекла. (Outside there was a confused roaring and breaking of glass).

Важна, однако, не повторяемость наблюдаемого персонажами события, а смена наблюдателя. В начале романа из безопасного места за событиями следят «проходные» персонажи, а главный герой Поль Пеннифезер появляется позже, в «опасном» локусе и оказывается жертвой разбушевавшихся аристократов, в результате чего ему приходится покинуть Оксфорд и жизнь его резко меняет ход. Возвращение в Оксфорд оказывается возможным только после мнимой смерти героя и примирения его с «упадком и разрушением» окружающего мира. В финале романа Поль Пеннифезер находится в безопасном пространстве, теперь уже он – внешний наблюдатель, субъект восприятия «гогота и звона стекла», доносящегося с улицы, на которую отправляется его приятель. «Помещение» практически одного и того же репродуктивного предложения в зоны восприятия разных субъектов помогает поставить важный акцент в развитии событийной линии романа.

В повышенной интертекстовости постмодернистской литературы сказывается и пренебрежение к читательскому сознанию: для автора безразлично, известен ли предтекст читателю и способен ли читатель интерпретировать интертекстовый элемент как «вкрапление» иного текста – и в то же время апелляция к этому сознанию. Для реципиента, квалификация которого позволяет выявить интертекстовые «скрещенья», единство текста гораздо более проблематично, чем для «наивного» читателя. Первого в отличие от последнего преследует вопрос: все ли отсылки к предтексту (-ам) «выловлены» – не будучи в этом уверенным, он не может сформировать понимание текста как единства. Более того, ощущение художественного превосходства предтекста «отрывает» интертекстовые элементы от вторичного текста и помещает их в смысловой контекст источника, тем самым разрушая единство послетекста. Наконец, возможно наличие у одного элемента произведения двух предтекстов. Так, в наполненном, начиная с первой строки, реминисценциями из Бродского стихотворении Ю.Скородумовой Скрип стопы, как скулеж собаки, стенающей о циновке… из книги «Чтиво для пальцев» (М., 1993) строчка Сон натощак порождает гарпий «отсылает» одновременно и к «Речи о пролитом молоке» Бродского, и к знаменитой гравюре Гойи «Сон разума рождает чудовищ». Наряду с множественностью референции и множественностью толкований лирического стихотворения возникает не просто не-равенство текста самому себе в восприятии разных читателей (это – не подлежащее сомнению право автора), но и «посягательство» текста на единство, целостность сознания отдельного, индивидуального читателя (полномочия автора на это – вопрос дискуссионный).

Итак, мы видим, существующая в сознании квалифицированного читателя оппозиция «элитарная / массовая литература» характеризуется рядом языковых черт, свойственных каждой из этих «литератур». Однако наличие данных черт в конкретных произведениях формирует тенденцию, но не закон. Появление в последнее время авторов, пишущих «элитарные» произведения, становящиеся «массовыми» (В. Пелевин, В. Тучков, Б. Акунин, отчасти М. Веллер) – что это: нарушение закономерности или новая закономерность?

  1   2

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconУчебной дисциплины актуальные проблемы изучения и преподавания русского...
Актуальные проблемы изучения истории русской культуры (лингвистический и методический аспекты)

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconУчебной дисциплины актуальные проблемы изучения истории русской культуры:...
Актуальные проблемы изучения истории русской культуры: лингвистический и методический аспекты

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconЛисовицкая Л. Е. Развитие смысловой компрессии в художественном тексте: лингвистический аспект
В поисках процедуры лингвистического анализа художественных текстов нельзя упускать из виду его разнонаправленность. Он призван решать...

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) icon12. Массовая культура
Массовая культура (маскультура, или ≪маскульт≫) – характерное для XX и уже XXI веков вненациональное явление, порожденное в условиях...

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconВ. М. Широнин Проблемы институционального развития: когнитивный аспект
Б. Мартенс. Когнитивные механизмы экономического развития и институциональных изменений

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconУчебной дисциплины «Специализированный лингвистический анализ текстов»»...
Целями освоения дисциплины «Специализированный лингвистический анализ текстов» являются

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconФилологический факультет
Рабочая программа и методические рекомендации «Классическая, элитарная и массовая литература: стратегии книгоиздания» для студентов...

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconТекст к урокам
Акцент следует сделать на различии иллюстраций. В итоге дети должны понять, что каждый художник по-своему представляет героев сказки....

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconКалендарно-тематическое планирование уроков литературы в 6 классе
Ние. Художественная литература как составная часть мировой культуры. Литература как искусство слова. Роль литературы среди других...

Квалифицированный читатель и массовая литература (лингвистический аспект проблемы) iconПервая общие вопросы дефектологии основные проблемы дефектологии
Все проблемы в этой области ставились и решались как проблемы количественные. Со всей справедливостью М. Крюнегель (2) констатирует,...

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции