Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета




НазваниеАлександра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета
страница6/22
Дата публикации22.09.2014
Размер3.16 Mb.
ТипДокументы
literature-edu.ru > Лекции > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22
нгаспа 28 и домовладелец; он очень богат и делает много разных чудес.

– Например?

– Он умеет исцелять людей и животных или, наоборот, сделать так, что они заболеют, даже на расстоянии. Остановить или вызвать дождь и град по своему желанию. Послушайте, что он сделал в прошлом году.

Во время жатвы лама приказал селянам убрать и сложить его зерно. Некоторые ответили, что, конечно, соберут его ячмень, но после того, как управятся со своим зерном.

Погода никак не устанавливалась, и крестьяне боялись града, частого в это время года. Вот многие из них и старались убрать сначала свой ячмень, вместо того чтобы просить ламу защитить их поля, пока они будут работать на него.

И тут лама воспользовался своими магическими способностями: исполнил обряд дубтхаб, вызвав охраняющих божеств и оживив некоторых торма 29. Не успел он произнести заклинание, торма, как птицы стали носиться в воздухе, облетая дома тех, кто отказался повиноваться немедленно, и нанося полям большой ущерб. Но пропускали дома тех, кто сначала убрал ячмень ламы, и не причинили там никакого вреда. С тех пор никто не смеет ослушаться приказов ламы.

О, вот бы поговорить с этим ламой, который запускает в воздух мстящие пироги! Просто умирала я от желания встретиться с ним.

Транглунг недалеко от Чёртен-Ньима – так сказали монахини; за день пути я доберусь туда. Но маршрут проходил по запретной территории. Перейдя через границу, чтобы посетить Чёртен-Ньима, я и так рисковала, – стоит ли усугублять ситуацию и показываться в селении? А если о моем визите узнают? Вполне могут выслать меня из Сиккима; тогда и думать нечего о длительном путешествии по Тибету. Нет, к этому я совершенно не готова, да и все дело ограничивается кратким посещением колдуна, – не стану рисковать возможностью продолжить изучение Тибета в Гималаях. Итак, я решила вернуться; оставила монахиням подарок, а ламе отослала в Транглунг. Позже я пожалела об этом категоричном решении; два года спустя познакомилась с тем колдуном и несколько раз гостила у него в Транглунге.

Наступила осень, перевалы завалило снегом; ночевать в палатке стало трудно. Снова я перешла через границу, – теперь можно наслаждаться пребыванием в настоящем доме, у пылающего огня.

Дом этот – одно из тех бунгало, что построены британской администрацией для иностранных путешественников вдоль дорог Индии и соседних стран, находившихся под контролем Британии. Благодаря этому можно совершать путешествия, а в противном случае приходилось бы организовывать трудные экспедиции. Бунгало Тангу, расположенное на высоте 12 тысяч футов и в 14 милях от границы с Тибетом, стояло в прелестном уединенном месте, в окружении леса. Мне там очень понравилось, и я осталась там, нисколько не торопясь возвращаться в Гангток или Поданг: больше ничего не узнаю у лам, с которыми там общалась. В другое время я, вероятно, покинула бы страну и отправилась в Китай или Японию; но война вспыхнула в Европе, как раз когда я покинула Чёртен-Ньима, – путешествовать по морю опасно из– за подводных лодок.

Раздумывая, где провести зиму, через несколько дней после приезда в Тангу я узнала, что гомчен из Лачена находится в своем жилище отшельника – это всего в дне пути от моего бунгало. Немедленно решила – нанесу ему визит, это обещает быть интересным. Какова его «пещера из ясного света», как он сам ее называл, какой образ жизни он там ведет?

Выехав из Чёртен-Ньима, я отослала назад свою лошадь и продолжала путешествие на яке. В Лачене я надеялась нанять животное для возвращения в Гангток. Увидев меня без лошади, владелец бунгало предложил мне свою. Животное, сказал он, очень устойчивое и может взбираться по неровным, отвесным тропам, которые ведут в пещеру гомчена. Предложение я приняла и на следующий день села на небольшое, не слишком отвратительное животное с рыжей шкурой.

Лошадей запрягают, а яков – нет, и, когда взбираешься на яка, одна рука остается свободной. Помня об этом, но думая о других вещах, я натягивала перчатки, забыв держать поводья, как это следовало делать, особенно если иметь в виду, что я не знала характера лошади. Пока я так мечтала, животное поднялось на передних ногах и взбрыкнуло задними. Пролетев по воздуху, я упала на землю, к счастью, у тропы, поросшей травой, и от сильного удара потеряла сознание. А когда очнулась, сильная боль в спине не дала мне встать.

Между тем рыжий конь, взбрыкнув, стоял спокойно, тихий, как овца, повернув голову ко мне и с интересом наблюдая, что происходит: ко мне спешили люди и вскоре отнесли в мою комнату. Больше всего о моем позоре горевал смотритель бунгало.

– Конь никогда до этого не вел себя так, уверяю вас, он не норовистый! Никогда не предложил бы его вам, не будь я в этом уверен. Сам много лет езжу на нем. Посмотрите – вот проедусь немного.

Хозяин коня подошел и заговорил с ним, поставил, держась за седло, ногу в стремя и собирался уже вскочить в седло, как конь резким движением сбросил его. Ему повезло меньше, чем мне, – он упал на каменистую почву; сильно ударился головой, из раны шла кровь, но ничего не сломал. Между стонами, пока его несли домой, без конца повторял:

– Никогда, никогда раньше он не вел себя так!

«Любопытно, – подумала я, лежа, вся в синяках, на кровати. – Почему так повело себя животное, раньше такое смирное…» И тут ко мне зашел мой повар.

– Почтенная леди, это неестественно, – заявил он. – Я расспросил слугу смотрителя. Хозяин говорил правду – конь всегда очень смирный. Здесь не обошлось без гомчена – это он насылает демонов.

Не ездите к нему в его жилище – беда настигнет вас. Вернитесь в Гангток; я найду вам сиденье, и носильщики понесут вас, если вы не в силах взобраться на лошадь.

Еще один из моих слуг зажег ароматные палочки и небольшую алтарную лампу. Йонгден – ему в то время было всего пятнадцать – плакал в углу. В общем, обстановка такая, словно я умираю. Невольно я рассмеялась.

– Перестаньте, я же еще не умерла! А что до коня, то демоны тут ни при чем. И гомчен совсем не злой человек. Почему вы его так боитесь? Приготовьте обед пораньше и давайте все ляжем спать. Завтра подумаем, что предпринять.

Через два дня гомчен, услышавший о несчастье со мной, прислал мне черную кобылу, чтобы я доехала до него. Во время поездки ничего плохого не произошло. По горным тропам, петлявшим среди лесистых кряжей, я добралась до поляны у самого подножия очень крутой, лишенной растительности горы, увенчанной зазубренным гребнем черной скалы. Чуть вдали, наверху, отмеченное флажками жилище отшельника.

Лама спустился и встретил меня на полпути, а потом повел по извилистой, петляющей тропе, но не в свою хижину, а в другое укромное место – примерно в миле от своего жилья.

Заварил чай со сливочным маслом в большом чайнике, – на полу посреди комнаты разведен костер. Впрочем, слово «комната» может ввести в заблуждение – она не в доме, где гомчен жил, а в маленькой пещере, закрытой стеной из не скрепленных между собой раствором камней; два узких проема менее двух дюймов высотой служат окнами. Несколько досок, грубо отесанных топором и связанных вместе веревкой, образуют дверь.

Из Тангу мы выехали поздно, и, когда прибыли, уже смеркалось. Слуги расстелили одеяла прямо на камнях, и гомчен отвел их спать в хижину, по его словам, рядом с пещерой. Оставшись одна, я вышла из своей берлоги: луны нет; едва различаются белые массы ледника за темнеющей долиной, а мрачные вершины гор над моей головой устремляются к звездному небу. Подо мной лежит темная дымка, сквозь нее доносится грохот несущегося вниз потока. В такой тьме я не решаюсь идти дальше, – тропа шириной в ступню и упирается в пропасть. Оставляю исследования до утра; вхожу в пещеру и ложусь. Не успеваю закутаться в одеяла, как огонь вспыхивает и гаснет: слуги забыли наполнить фонарь керосином. Спичек под рукой нет, где что расположено в моем доисторическом жилище я не запомнила, и боюсь двигаться – ничего не стоит пораниться об острые выступы скал.

В «окна» и дверные щели дует сильный ветер; сквозь отверстия в камнях на мое аскетическое ложе смотрит звезда, словно спрашивая: «Удобно тебе? Что ты думаешь о жизни отшельников?» Явно издевается надо мной – иронически подмигивает!

– Да, у меня все в порядке, – отвечаю. – Даже еще лучше, в тысячу раз… я в полном восторге и чувствую: жизнь отшельника, свободная от того, что мы называем «удобства и удовольствия мира», – самая лучшая.

Тогда звезда отбросила насмешки, засияла еще ярче и стала больше, осветив всю пещеру.
Если мне дано умереть в этом уединении,

мое желание исполнится, —
говорит она, цитируя стихи Миларепы30. Голос ее выражает сомнение, что приглушает серьезность сказанного.

На следующий день я поднималась в жилище гомчена. Оно тоже расположено в пещере, только просторнее и лучше обставлено, чем мое. Весь пол пещеры под аркообразной каменной крышей окружен стеной из ничем не скрепленных камней, вход снабжен основательной дверью. Комната при входе служит кухней. В конце ее естественный проход в скале ведет в крошечный грот – там гомчен устроил гостиную; ведут в нее деревянные ступени – она выше кухни, а занавесом из тяжелой ткани скрыт дверной проем. Вентиляции в этом внутреннем помещении нет; щели в камнях, сквозь которые воздух мог бы попадать туда, закрыты стеклянными панелями.

Мебель состоит из нескольких деревянных сундуков, нагроможденных так, чтобы образовать заднюю сторону кровати отшельника, которая сделана из больших, тяжелых подушек, положенных прямо на землю. Перед кроватью два низких столика – простые куски дерева, установленные на ножки, покрашенные в яркие цвета. У задней стены грота на небольшом алтаре лежат обычные приношения богам: медные чаши, наполненные водой и зерном, масляные лампы. Неровные каменные стены полностью покрыты свитками картин на религиозные темы. Один из них скрывает вход в небольшой кабинет – здесь лама тантрической секты держит взаперти демонов. Рядом с пещерой построены два сарая для хранения продуктов, наполовину скрытые нависшей над ними скалой. Как видите, жилище гомчена не совсем лишено комфорта.

Это «орлиное гнездо» – место романтическое и совершенно уединенное. Местные жители верят, что здесь живут злые духи: рассказывают, что мужчины, которые отваживались раньше заглянуть сюда в поисках отбившегося от стада скота или чтобы нарубить дров, встречались с необычными существами и часто встречи эти приводили к роковым последствиям.

Тибетские отшельники часто выбирают подобные места для своих одиноких жилищ. Во-первых, здесь им предоставлены подходящие условия для духовных практик. Во-вторых, сами они считают, что сумеют тут использовать свои магические способности для помощи добрым людям и животным, порабощая вредных, злобных духов и мешая им творить свои мерзские дела, – по крайней мере, такие благие намерения приписываются этим «святым» простыми людьми.

Семнадцатью годами ранее лама, которого горные жители прозвали Йово-гомчен (Господин Созерцательный Отшельник), поселился в той пещере, где я и увидела его. Постепенно монахи из монастыря в Лачене помогли ему обустроиться, пока жилье его не стало таким, каким я его описала.

Сначала гомчен жил в полной изоляции. Селяне или пастухи, которые приносили ему пищу, оставляли свои приношения перед дверью и возвращались, так и не увидев его. Жилище недоступно в течение трех-четырех месяцев в году, так как снега заносят долину, ведущую к пещере.

Когда он постарел, то стал брать с собой мальчика в качестве помощника; в то время, когда я пришла жить в пещеру, расположенную ниже его обиталища, он уже жил со своей нареченной супругой. Гомчен принадлежал к секте «Красных шапок», и его не связывал обет безбрачия.

В пещере я провела неделю, посещая гомчена каждый день. Беседы с ним были полны интереса, но еще больше меня интересовал повседневный быт тибетского отшельника.

Немногим западным путешественникам удавалось погостить в ламаистских монастырях – только Ксомо де Коросу да преподобным отцам Хуку и Габе из Франции, но никто еще не жил рядом с гомченом, а о них, гомченах, рассказывают множество удивительных историй. Такова достаточно веская причина, заставившая меня поселиться по соседству с этим гомченом. К тому же и мое непреодолимое желание самой попробовать пожить созерцательной жизнью – на ламаистский манер.

Однако моего желания мало, нужно получить согласие ламы. Не дай он его – и нет никакой возможности поселиться рядом с его уединенным жилищем. Скрылся бы он в своем убежище, и видела бы я только каменную стену, за которой «что-то происходит».

Разумеется, я выразила свое уважение ламе в соответствии с восточными обычаями: просила его наставить меня в учении, которое он исповедует. Он отрицал обширность своих познаний и сказал, что для меня мало пользы оставаться в этом негостеприимном месте и слушать невежественного человека, если я имею возможность вести длительные беседы с учеными ламами где-либо еще.

Однако я продолжала настаивать, и он решил принять меня – не совсем в ученицы, но с испытательным сроком, как новообращенную. Мои изъявления благодарности он прервал:

– Подождите, есть одно условие: обещайте мне, что не вернетесь в Гангток, не поедете на юг31 и не предпримете никакого другого путешествия туда без моего разрешения.

Приключение становилось захватывающим; необычность его только повысила мое воодушевление – я пообещала не задумываясь. К моей пещере была пристроена грубая хижина, такая же, как у гомчена, из грубо отесанных топором досок. Горные жители в этой стране не знают пилы, а в то время и не желали знать. В нескольких ярдах построили еще одну хижину, где устроили небольшую комнату для Йонгдена и жилье для слуг.

Увеличение моего жилища вовсе не означало, что я получила возможность сибаритствовать. Мне с большим трудом удавалось находить воду и топливо и приносить их в свою пещеру. Йонгден, только что окончивший школу, оказался не более искушен в таком виде работ, чем я. Без слуг нам бы не справиться, а потому не обойтись без запасов продуктов и хранилища для них – ведь впереди долгая зима, а нам предстоит жить совершенно изолированно. Теперь те трудности кажутся мне мелочами, но тогда я дебютировала в роли отшельницы, а мой сын еще не начал готовить себя к исследовательской работе.

Прошло много дней; наступила зима, расстелив по всей стране безукоризненно чистый снег, завалив долины, ведущие к подножиям гор. Гомчен заперся в уединении. Я сделала то же самое. Ежедневно раз в день мне ставили еду перед входом в хижину; мальчик, который приносил ее и уносил пустую посуду, оставлял все в полном безмолвии, не дожидаясь моего появления.

Моя жизнь напоминала мне жизнь картузианцев, с одним исключением: они посещали религиозные службы. В поисках пищи к нам забрел медведь и, преодолев первое удивление и неповиновение, привык приходить и ждать, когда ему дадут хлеба и другой снеди, – все это мы ему бросали.

Наконец, к началу апреля один из мальчиков заметил черные пятна на поляне под нами и закричал: «Человек!» – так первые мореплаватели кричали: «Земля!» Наша блокада кончилась: принесли письма, написанные в Европе пять месяцев назад.

Потом в заоблачных Гималаях наступила весна; под моей пещерой, на девятьсот футов ниже, зацвели рододендроны. Взбиралась я на пустынные горные вершины; совершала длительные прогулки – они приводили меня в безлюдные долины с чистейшими озерами. Одиночество, одиночество… мозг интенсивно работает, чувства развиваются при такой созерцательной жизни, состоящей из постоянных наблюдений и размышлений. Становишься ясновидящей или, скорее, можно сказать – перестаешь быть слепой, как до сих пор.

В нескольких милях к северу, за последней грядой Гималайских гор, препятствующих проникновению индийских муссонов, над Тибетским плоскогорьем сияет солнце. Но лето здесь очень дождливое, холодное и короткое. В сентябре соседние вершины уже покроются плотными снегами, и наше ежегодное заключение начнется снова.

Каковы же плоды моего долгого затворничества? Трудно объяснить это, но я многое постигла. Кроме изучения тибетского языка с помощью грамматик, словарей и бесед с гомченом, я прочла с ним жизнеописания знаменитых тибетских мистиков. Он, бывало, останавливал чтение, чтобы поведать истории, свидетелем которых ему доводилось быть самому, и сходные с описанными в книгах; часто вспоминал людей, прежде знакомых, повторял разговоры, что с ними вел, и рассказывал мне об их жизни. Так, не выходя из хижины, его или своей, я побывала во дворцах богатых лам и в тайных жилищах многих аскетов, путешествовала по дорогам, встречая необычных людей. Вот так удавалось все больше узнавать Тибет – жителей его, их обычаи и образ мыслей: ценная наука, позже она сильно мне помогала.

Никогда не позволяла я себе думать, что этот отшельнический дом станет для меня последней гаванью. Слишком многое противостояло моему желанию остаться там и сбросить раз и навсегда груз пустых идей, рутинных забот и обязанностей, к которым, как и многие другие люди с Запада, я все еще воображала себя привязанной. Знала, что личность гомчена, которую примерила на себя, станет лишь эпизодом в моей жизни путешественницы или, лучше сказать, подготовкой к будущему освобождению.

Грустно, почти с ужасом часто смотрела я на опасную тропу, что спускалась, петляя в долинах, и исчезала между гор. Придет день, и она поведет меня назад – в мир, полный горестей, за дальними грядами гор; при мысли об этом я испытывала неописуемые страдания. Кроме того, и более важные причины – невозможность долее держать моих слуг в этой пустыне – заставили меня покинуть мое отшельническое жилище. И все же, перед тем как еще раз покинуть Тибет, я пожелала посетить один из двух его великих религиозных центров – Шигадзе, благо он неподалеку.

Рядом с этим городом располагался знаменитый монастырь Ташилхунпо; там находится резиденция великого ламы: иностранцы называют его таши-лама, тибетцы – Цанг пенчен римпоче («драгоценный просвещенный человек из провинции Цанг»). Он считается воплощением Одпагмеда, мистического Будды бесконечного света, и в то же время реинкарнацией Сабхути, одного из учеников исторического Будды. С духовной точки зрения его положение равно занимаемому далай-ламой. Но поскольку дух в этом мире должен подчиняться временной власти, далай-лама является верховным правителем Тибета.

Предвидя возможные последствия этого посещения, я откладывала поездку в Шигадзе до тех пор, пока совершенно не подготовлюсь покинуть Гималаи. Из своего отшельнического жилища я отправились в Чёртен– Ньима, где останавливалась до этого, а оттуда – в Шигадзе в компании Йонгдена и одного монаха в качестве нашего слуги. Все мы трое – верхом на лошадях, багаж по тибетскому обычаю помещен в большие кожаные приседельные мешки; две небольшие палатки и провизию погрузили на мула.

Ехать не очень далеко – это расстояние легко преодолеть за четыре дня. Но я настаивала, чтобы мы двигались не торопясь, не пропускали ничего интересного на пути и, главное, чтобы я как можно больше, и телом и душой, прониклась духом Тибета, – мне удалось наконец проникнуть в сердце его, но, вероятнее всего, больше я никогда такого не увижу.

Еще во время моего первого визита в Чёртен-Ньима я познакомилась с сыном того ламы-колдуна, который заставлял летать ритуальные пироги, наказывая не подчинившихся ему соседей, и сын этот пригласил меня при удобном стечении обстоятельств приехать к ним в гости. В селение Транглунг, где он жил, нельзя добраться ни прямой дорогой, ведущей из моего уединенного жилища в Шигадзе, ни по пути в Чёртен– Ньима. Но, как уже говорила, я намеревалась использовать любые представляющиеся мне возможности и приключения в этой запретной земле, чтобы увидеть все интересное.

Добрались мы до Транглунга к вечеру; селение отличалось от тех, что я встречала в Гималаях, – странный контраст для такого небольшого расстояния. Поражали не только высокие каменные дома, отличавшиеся от деревянных, с соломенными крышами коттеджей, к которым я привыкла в Сиккиме, но и климат, почва, пейзаж, черты лица людей, даже их вид, – все совершенно иное. Вот истинный Тибет. Колдуна мы нашли в часовне, огромной комнате без окон, скудно освещенной сквозь отверстие в крыше. Рядом с ним стояли несколько человек, и он раздавал им амулеты – игрушки в виде головы поросенка, сделанные из раскрашенной в розовый цвет глины и обмотанные деревянными волокнами разных оттенков. Крестьяне с величайшим вниманием слушали нескончаемые указания ламы – как обращаться с этими предметами.

Когда они ушли, лама-домовладелец с милой улыбкой пригласил меня выпить с ним чаю; последовала долгая беседа. Сгорая от желания спросить хозяина о летающих пирогах, прямой вопрос я не задала – это против всех правил вежливости. За те несколько дней, что я оставалась там, мне рассказали о своеобразной домашней драме, и я удостоилась редкой чести получить консультацию у настоящего колдуна.

Здесь, как и большинстве семей в Центральном Тибете, практикуется полиандрия (многомужие). В день свадьбы старшего сына ламы имена его братьев упоминаются в брачном договоре и молодой девушке разрешается взять их всех в мужья. Часто случается, что в это время некоторые из «женихов» еще совсем дети, – с их интересами конечно же не считались, но, тем не менее, женаты они по закону.

Сейчас у колдуна из Транглунга четверо сыновей. Мне не сказали, как второй сын относится к такому партнерству со своим старшим братом; он в отъезде, и, скорее всего, с ним все в порядке. Третий сын, которого я знала лично, тоже где-то путешествует; именно он – возмутитель спокойствия в семье. Будучи намного моложе двух первых братьев – ему всего двадцать пять лет, – он упрямо отказывался выполнять супружеские обязанности по отношению к их коллективной жене.

К большому сожалению местной леди, этот чисто номинальный муж намного более привлекателен, чем два старших брата. Превосходит он братьев не только более привлекательной внешностью, но и социальным положением, красноречием, ученостью и, вероятно, другими качествами – кто знает какими.

Два старших брата всего лишь богатые крестьяне, но третий брат пользуется большим влиянием, как и все духовные лица в Тибете. Он лама, и не просто обычный лама, а налджорпа: посвящен в оккультные знания, имеет право носить пятиугольную шляпу тантрических мистиков и белую юбку респа, знает туммо (искусство сохранять тепло без огня даже в самую холодную погоду)32.

Именно этот досточтимый муж отказался выполнять свои обязанности, а обиженная жена не стерпела такого пренебрежения. Все еще более осложнялось тем, что молодой лама ухаживал за девушкой, живущей в одном из соседних селений, и собирался на ней жениться.

Ламе по закону жениться разрешено, но если он настаивает на женитьбе, то тем самым нарушается единство семьи и, следовательно, молодой муж должен покинуть отчий дом и построить новый для своей невесты. Духовный сын моего хозяина не избегал ответственности и даже полагал воспользоваться своими собственными сбережениями, чтобы сделать этот дом удобным во всех отношениях.

Однако, поступив таким образом, не станет ли он конкурентом отца? Старый лама не выражал своих мыслей вслух, но по выражению его лица я читала, что он боится конкуренции со стороны упрямого сына, который отказывается развлекать здоровую, крепкую женщину сорока лет, вероятно не столь уж уродливую.

Не спорю на этот счет, потому что черты лица жены скрывал толстый слой масла и сажи, делавший ее черной, как негритянка.

– Что же, господи помилуй, можно предпринять?! – стонала пожилая мать семейства.

Опыта в таких делах у меня не было; хоть я и встречала на Западе дам с несколькими мужьями, никаких семейных советов, как правило, не созывалось, чтобы распутать создавшееся в результате этого положение. А во время моих путешествий у меня спрашивали совета только мужья, обладавшие множеством жен, – дома этих мужей стали местом военных действий. Поскольку в Тибете полигамия также вполне законна, я предложила убедить молодого ламу привести свою невесту домой. К счастью для меня, я носила тогда респектабельные монастырские одежды, и это единственное, что спасло меня от разъяренной отвергнутой жены, – в своей ревности она готова была наброситься на меня.

– Почтенная женщина, – воскликнула со слезами пожилая мать семейства, – вы ведь не знаете, а наша невестка собиралась послать слуг побить и искалечить девушку! Мы едва сумели помешать ей. Подумайте только – люди нашего положения замешаны в такие дела! Мы будем навеки опозорены!

Не найдя, что еще сказать, я скромно сообщила, что пришло время моих вечерних медитаций, и попросила разрешения удалиться в молельню, которую лама любезно предоставил мне для ночлега. Выходя из комнаты, я заметила самого младшего сына, парня лет восемнадцати, – мужа номер четыре. Он сидел в темном углу и посматривал на общую жену со странной полуулыбкой, как бы говоря: «Погоди немного, старуха, у меня есть для тебя в запасе еще кое-что похуже».

Следующие несколько дней я просто бродила из деревни в деревню, останавливаясь на ночь в домах крестьян. Скрывать свое происхождение, как мне пришлось позднее по дороге в Лхасу, я не пыталась. Казалось, никто здесь не замечал, что я иностранка, или, по крайней мере, не придавал этому никакого значения.

Мой путь проходил мимо монастыря в Патуре, и мне показалось интересным сравнить его с монастырями, виденными в Сиккиме. Один из духовных чиновников пригласил нас на прекрасный обед, – проходил он в темноватом холле, в компании нескольких монахов. Ничто здесь, кроме высоких, массивных зданий, не показалось мне совершенно новым. Тем не менее я поняла, что ламаизм, который я наблюдала в Сиккиме, лишь бледная тень того буддизма, который существовал в Тибете. У меня было смутное представление о том, что за Гималаями лежит совершенно дикая страна, но теперь я стала осознавать: а ведь наоборот, здесь встречаются по-настоящему цивилизованные люди.

Среди многочисленных происшествий в пути – переправа через вспухшую от дождей и тающего снега реку Чи; перебраться через нее ни за что не удалось бы, не приди мне на помощь местные жители: они переводили наших лошадей одну за другой на тот берег.

За деревней под названием Кума, среди пустынной земли шла длинная дорога. Опираясь на описание пути, данное нашими слугами, хорошо знавшими его, я надеялась сделать удобный привал у термальных источников, принять горячую ванну и уснуть на теплой земле. Но внезапная буря заставила нас поспешить устроиться на ночлег, так и не добравшись до вожделенного рая. Сначала нас атаковал град, затем стал падать такой сильный снег, что мы вскоре оказались засыпаны по самые колени. Протекавший рядом с нашим лагерем ручей переполнился и залил нас. Мне пришлось провести ночь без сна и стоя почти все время на единственном небольшом островке под моей палаткой, не залитом грязной водой. Вот во что превратились мои мечты о приятном сне.

Наконец за поворотом дороги – я остановилась, увидев человека, валявшегося в пыли (он был пьян), – перед моими глазами неожиданно открылся великолепный вид. В синих сумерках вдали стоял огромный монастырь Ташилхунпо: множество белых зданий, увенчанных золотыми крышами, отражавшими последние лучи заходящего солнца. Цель моя достигнута.

Странная мысль пришла мне в голову. Вместо того чтобы искать пристанища в какой-нибудь гостинице в городе, я послала слугу к ламе, который отвечал за развлечения гостей монахов или учеников из местной провинции Кхам. Как женщине-иностранке, незнакомой с ним, пробудить его интерес к себе и с какой стати рассчитывать на поддержку? Не задавая себе таких вопросов, я действовала по наитию, и с превосходным результатом.

Высокий чиновник послал трапа, чтобы заказать мне две комнаты в единственном доме рядом с монастырем; там я и устроилась.

На следующий же день по протоколу начался опрос тех, кто собирался встретиться с таши-ламой. Мне пришлось детально описать мою родную страну, и расспрашивавшие были удовлетворены, услышав, что я родилась в месте под названием Париж.

Какой Париж? На юге от Лхасы есть селение под названием Пхагри, произносится Пари. Я объяснила, что «мой Париж» находится несколько дальше от столицы Тибета и расположен западнее, но настаивала, что из Тибета можно добраться до моей страны не пересекая моря и, следовательно, я не пхилинг (чужая). Само слово «пхилинг» буквально означает «континент за морем».

Долго находясь поблизости от Шигадзе, я утратила всякую возможность оставаться неузнанной, более того, тот факт, что я жила отшельницей, сделал меня известной в стране. Незамедлительно появились любопытствующие, и мать таши-ламы пригласила меня в гости. Мне удалось заглянуть во все углы монастыря, и, чтобы отплатить за оказанное мне гостеприимство, я предлагала чай нескольким тысячам монахов, живущих там.

Прошло много-много лет, столько произошло изменений с тех пор, как я посетила многие ламаистские обители и даже жила в них, притупилась острота восприятия, но, когда я осматривала Ташилхунпо, меня глубоко трогала каждая мелочь, попадавшаяся на глаза.

В храмах, залах и дворцах верховных священнослужителей царила варварская роскошь. Ни одно описание не передаст его настоящего великолепия. Золото, серебро, бирюза, нефрит в изобилии использовались для украшения алтарей, надгробий, для дверных орнаментов, ритуальных принадлежностей и еще при изготовлении домашней утвари, которой пользовались богатые ламы. Можно ли сказать, что я пришла в восторг от этой пышности? Нет, это не совсем верно и по-детски, – я восприняла ее как работу могущественных гигантов, чей мозг еще не развился до конца.

Этот первый контакт с Тибетом даже повлиял бы на меня не совсем благоприятным образом, но передо мной везде представало свойственное ему спокойное одиночество, и я знала, что оно скрывает мудрецов-аскетов, способных держать в повиновении вульгарность, присутствующую во всем этом великолепии в глазах масс.

Таши-лама, очень любезный со мной и бесконечно внимательный всякий раз, как я навещала его, отлично знал, где находится мой Париж, и произносил слово «Франция» на прекрасном французском языке. Мое рвение к изучению ламаизма очень нравилось ему, и он охотно помогал мне в исследованиях, как только мог. Почему бы мне не остаться в Тибете, спрашивал он меня.

И вправду – почему? Желание это не покидало меня, но я знала, что преподобному великому ламе, как ни велико его значение и уважение к нему в стране, не хватит власти, чтобы получить для меня разрешение жить в Тибете.

Тем не менее, будь я в тот момент так же свободна от всех обязательств, как во время путешествия в Лхасу, сделала попытку воспользоваться защитой, им предоставляемой, и поселиться в каком-нибудь уединенном месте. Но я не предвидела, что такое предложение последует. Мой багаж, записи, коллекции фотонегативов (и почему мы считаем эти вещи такими важными?) остались либо у друзей в Индии, либо в моем отшельническом жилище в горах. Но сколько мне еще предстояло изучить, какие огромные перестройки мировоззрения претерпеть, прежде чем через несколько лет радостно бродить в дебрях Тибета.

В Шигадзе я познакомилась с учителями таши– ламы – преподавателем светских наук и учителем, посвятившим его в мистические учения. Встретилась также с созерцательным мистиком, духовным наставником таши-ламы, высоко ценимым и уважаемым, – если верить историям, что о нем рассказывают, он окончил жизнь совершенно чудесным образом33. Там, в Шигадзе, как раз заканчивали строительство храма, который таши-лама собирался посвятить будущему Будде Майтрейе, властителю бесконечной страсти. Огромную статую поставили в зале с галереями, позволявшими верующим обходить ее вокруг на первом этаже, на уровне ступней, и постепенно подниматься по галереям на второй, третий и четвертый этаж, сначала до пояса, потом до плеч и до головы. Двадцать ожерелий из драгоценных камней, уложенных в громадный узор, украшали гигантского Майтрейю. Ожерелья изготовили из драгоценностей, пожертвованных дамами из высшей знати Цанга во главе с матерью таши-ламы, которая добавила к приношениям все свои драгоценности.

Восхитительные дни, проведенные мной во дворцах таши-ламы в Шигадзе и его окрестностях. Мне приходилось беседовать с людьми абсолютно разными по характеру. Новизна виденного и слышанного, особая психологическая атмосфера этих мест очаровали меня – благословенное редкое время.

Наконец ужасный момент настал: взяв с собой книги, записки, подарки и одеяние окончившего учение ламы, подаренное мне таши-ламой в качестве диплома почетного доктора университета Ташилхунпо, я покинула Шигадзе, грустно оглядываясь на громаду монастыря, пока он не скрылся с глаз за поворотом дороги, там, где я впервые увидела его.

Мой путь лежал в Нартанг, цель – посетить самый большую типографию в Тибете. Деревянные пластины, которые используются для печати различных религиозных книг – невероятное количество, – занимали целое здание, где их хранили на стеллажах, установленных рядами. Печатники, по локти в чернилах, сидели на полу и работали; в других комнатах монахи резали бумагу по размерам, требуемым для книг. Никто не спешил – вволю болтали, попивали чай с маслом. Какой контраст с нервным возбуждением и суетой в наших типографиях.

Из Нартанга я стала искать жилище гомчена, который был так добр, что прислал мне приглашение посетить его. Своего затворника я нашла в безлюдном месте, на горе у озера Моте-Тонг. Его жилище представляло собой просторную пещеру; к ней прибавляли одну комнату за другой, пока она не стала походить на небольшой форт.

Нынешний гомчен унаследовал пещеру от своего учителя, который в свое время тоже стал преемником своего духовного отца – знаменитого волшебника. Дары преданных трем поколениям лам-магов собрались в множество предметов, создающих в пещере удобства и позволяющих проводить там жизнь весьма приятно, конечно с точки зрения тибетца, рожденного в дикости и привыкшего с юности жить в учениках у отшельника. Так обстояли дела с моим хозяином. Никогда не бывал он ни в Лхасе, ни в Шигадзе, не путешествовал по Тибету и ничего не знал о мире за пределами своей пещеры. Учитель его прожил там более тридцати лет, а когда он умер, за этими стенами укрылся нынешний хозяин.

Укрыться за стенами означает, что лама никогда не подходит к единственной двери, которая ведет за ограждение вокруг жилища отшельника. Две нижние комнаты под скалой – кухня, кладовая и комната для слуг – открываются в недоступный для посторонних внутренний дворик; сбоку от него – пропасть, отгороженная высокой стеной. Верхняя часть пещеры над этими комнатами принадлежала лично ламе – забирался он туда по лестнице, через люк в полу. Это помещение располагалось на небольшой террасе, также закрытой стенами: отшельник занимался зарядкой, загорал, и при этом его никто не мог узреть снаружи и сам он не видел ничего, кроме неба над головой.

Суровость уединения отшельник смягчает тем, что принимает посетителей и ведет с ними беседы, но в дополнение ко всем строгостям никогда не ложится спать и проводит ночи в гамти.

В Тибете существуют особые сиденья, которые называют гамти (ящики для сидения) и гомти (сиденья для медитации). Это квадратные ящики со сторонами 25–30 дюймов, одна сторона несколько длиннее других – получается спинка. На такое сиденье кладут подушку, а на нее, перекрестив ноги, садится аскет. Часто он не позволяет себе облокачиваться на спинку; чтобы поддержать свое тело во время сна или длительной медитации, использует «веревку для медитаций» (сгомтаг). Это лента из шерстяной ткани, которую пропускают под колени и через заднюю часть шеи или обвязывает ею колени и спину. Многие гомчены проводят так дни и ночи – не опираясь ни на что и не разгибая конечностей во время сна. Иногда дремлют, но никогда не засыпают крепко и, исключая краткие периоды дремоты, не перестают медитировать.

Мне удалось встретиться и поговорить с несколькими отшельниками; затем я повернула к границе. Британский представитель в Гангтоке уже прислал мне через одного крестьянина из Сиккима приказ покинуть тибетскую территорию. Прежде я не повиновалась – хотела закончить путешествие в соответствии со своими планами, – но теперь мои задачи выполнены; предвидя последствия длительного вторжения на запрещенную территорию, я готовилась попрощаться с Гималаями.

Второе письмо, приказывающее мне покинуть окрестности границы с Тибетом, настигло меня уже по дороге в Индию, откуда я собиралась направиться на Дальний Восток.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconГлавная тайна кино
У каждого непременно спрашивают в чем ваша тайна? Что нужно сделать, чтобы добиться успеха в кино? Почти все мэтры отвечают одинаково...

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconДжетт К. Дж40 Таро для профессионалов. Открытие собственного бизнеса....
Дж40 Таро для профессионалов. Открытие собственного бизнеса. — Спб.: Иг «Весь», 2010. — 224 с. — (Бизнес-Магия)

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconПогружение в Иерусалим
Прогулка по старому городу. Проводник – Мира Витман. Старый город, кварталы, катакомбы, Ир Давид

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconВопросы к вступительному экзамену по специальности
Происхождение религии и ее ранние формы (фетишизм, магия, тотемизм, анимизм, шаманизм)

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconГрааль загадки истории: тайна, сокрытая во глубине веков
Третья Иисус Христос и Мария Магдалина – кто они?

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconПредисловие его святейшества далай-ламы
Тибета. В автобиографии он рассказывает, как в возрасте тридцати шести лет получил Калачакра-тантру и многие другие учения от Джамьянга...

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconНиколай Константинович Рерих Алтай – Гималаи
На страницах этой книги читатель познакомится с множеством интереснейших фактов из истории, культуры, духовнойжизни древнего и современного...

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconТайна таньи
За 140 лет до основания нсдап в Германии, в Белоруссии, в среде малочисленной еврейской секты, существовала хорошо разработанная...

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconПоследняя Шангри-Ла и Долина Хаа! Непал + Бутан
Непала и Тибета, посетить достопримечательности загадочных стран с красивой природой, древней и своеобразной культурой и богатой...

Александра Давид-Неэль Магия и тайна Тибета iconПеревод с китайского и комментарии Александр Николаевич Игнатович
Мы вполне имеем право считать это сочинение одной из величайших и наиболее влиятельных книг в мире. Ее влияние от Тибета до Японии,...

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции