Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм




НазваниеН. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм
страница1/35
Дата публикации18.10.2014
Размер6.47 Mb.
ТипЛитература
literature-edu.ru > Литература > Литература
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35




Н. А. Богомолов

Русская литература начала XX века и оккультизм.

Исследования и материалы

Новое литературное обозрение, Москва, 1999.

ISBN: 5-86793-068-8


Аннотация


О связях русской литературы с разного рода оккультными и эзотерическими учениями (спиритизм, теософия, антропософия, масонство, розенкрейцерство и т.п.) известно давно, однако, как правило, исследователи ограничивались изложением узкого круга определенныхфактов. В предлагаемой читателям работе анализ ведется по нескольким направлениям: воссоздание жизненных обстоятельств, связывавших крупнейших русских поэтов (А.Белый, Вяч.Иванов, М.Волошин, В.Брюсов, М.Кузмин и пр.) с деятелями русского «оккультного возрождения», прежде всего - с загадочной А.Р.Минцловой; анализ различных текстов, где нашли отражение эзотерические доктрины (в том числе статья Блока «О современном состоянии русского символизма», лирика Н.Гумилева, М.Кузьмина, Вл.Ходасевича); наконец - публикация документов, показывающих значимость данных проблем для истории культуры и общественной жизни. Использован большой архивный материал.

От редактора эл. версии книги:

К сожалению в доставшемся нам отсканированном тексте книги отсутствовали все примечания, которые должны были стоять после каждой главы отдельно. В некоторых местах текст теряется. Этот текст в невычитанном виде довольно широко представлен в интернете. Мы постарались максимально привести его вид к нормальному. Но за отсутствием подлинника книги на руках сделали только то, что было в наших силах.

Редакция текста - В. Селицкий.

 

Содержание

Предисловие

Русский МОДЕРНИЗМ И ОККУЛЬТИЗМ. Предварительные наблюдения.

Маленькая монография . Анна-Rudolph     23

Гумилев и оккультизм    113

Тетушка искусств. Оккультные коды в поэзии М. Кузмина 145

К истолкованию статьи Блока

«О современном состоянии русского символизма»  186

Из предыстории «Лиры Новалиса» Вяч. Иванова   203

Вячеслав Иванов и Кузмин к истории отношений  211

Из истории русской потенциальной журналистики начала ХХ века 225

История одного литературного скандала  239

Об одной фракции «Цеха» поэтов»   255

Об одном из источников диалога Хлебникова «Учитель и Ученик» 264

Из комментария к стихотворениям Ходасевича  270

материалы

Спиритизм Валерия Брюсова. Материалы и наблюдения 279

Из оккультного быта «башни» Вяч. Иванова  311

Между Неманом и Диксом   335

К истории эзотеризма советской эпохи  412

Из масонских речей об оккультных проблемах  444



Посвящаю эту книгу памяти моего отца

ПРЕДИСЛОВИЕ

РУССКИЙ МОДЕРНИЗМ И ОККУЛЬТИЗМ.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ.


Уже вполне общим местом стало представление о том, что возникновение европейского модернизма, особенно во Франции, не просто хронологически совпало с так называемым «оккультным возрождением», а в значительной степени было им определено. Интерес к самым разнообразным формам экстранаучного познания оказался чрезвычайно велик прежде всего во Франции, где авторитетные оккультисты были одновременно и незаурядными писателями. Любой самый поверхностный обзор тем и идей, господствовавших во французской литературе эпохи декаданса, непременно касается описаний оккультной практики, прямого переноса в художественное творчество эзотерических представлений об истории человечества, современном состоянии его и пр., и пр. Эта сторона литературы исследована достаточно подробно и потому специально говорить о ней мы не будем.

Гораздо интереснее и плодотворнее, с нашей точки зрения, попытаться осмыслить то влияние, которое оккультизм оказывал на организацию художественного мира как отдельных произведений, так и целостного творчества того или другого автора. Выявить воздействие той или иной доктрины на творчество поэта, как нам кажется, и входит прежде всего в задачи литературоведа. Однако из работ зарубежных авторов, касающихся интересующей нас проблемы, нам известна лишь одна, решающая подобные задачи, — книга американской исследовательницы Энид Старки «Артюр Рембо»2, где творческий путь Рембо рассматривается как попытка последовательной реализации представления о том, что поэзия является оккультной силой, способной переустроить мир, а отказ от поэзии стал следствием разочарования в этих способностях. В частности, весьма убедительным представляется ее анализ прославленного сонета «Гласные» как своеобразного алхимического шифра, использованного автором для чего-то вроде попытки найти философский камень поэзии, обращающий повседневный металл в благородный. И тут, конечно, подразумевалась алхимия высшего порядка, не ограничивавшаяся сравнительно низменными целями личного обогащения, а делающая метаморфозы вещества залогом духовной трансмутации.

При этом следует сказать, что для наших целей существенна не глубокая внутренняя убежденность в верности оккультных и эзотерических доктрин разного рода и соответственное вчитывание в различные тексты посторонних им представлений о тайном знании и пр., а попытки вычленить реальное поэтическое содержание, порожденное как самими этими доктринами непосредственно, так и соответствующей терминологией, отдельными фрагментами целостных систем, дальними отголосками когда-то услышанного или прочитанного.

Следует оговорить те термины, которые будут более или менее систематически употребляться на страницах книги, поскольку значения их изменчивы и не совпадают у разных авторов. Мы считаем возможным присоединиться к тому определению, которое дает Леонид Геллер, удачно в компактном вид» формулируя: «Эзотеризм — слагающая всех мировых культур — это полученные в откровении и предназначенные для посвященных знания о Боге, мире и человеке. В кругу нашей культуры к области эзотерического относятся герметизм, оккультизм и часть гностического наследия. Герметизм — это система представлений о мире, восходящая к греко-египетской традиции и закрепленная в собрании текстов (Corpus Hermeticum), приписывающихся Гермесу Трисмегисту. Оккультизм — практические способы воздействия на мир, использующие соучастие сверхъестественных сил <...> Гностические взгляды долгое время считались различными вариантами христианской ереси, но уже Харнак отличил гносис (эзотерический способ познания) и гностицизм (выросшие на христианской почве учения 11-го века)»3. При этом далее он пишет: «Границы этих традиций и систем очень текучи. Так, исследователи различают герметизм ученый, философский и «популярный» или прикладной (астрология, алхимия, магия). Но и гностицизм обращается к магии — недаром отцом всех гностических ересей считается Симон Волхв. И наоборот, оккультные «прикладные» науки свою практику поддерживают мировоззренческими концепциями (такова алхимическая традиция, таков нео-оккультизм Элифаса Леви). С другой стороны, скрещиваются сами «теоретические» концепции. Уже в Corpus Hermeticum находятся тексты, родственные гностическим»4, — и т. д.

Даже по этому краткому изложению, опирающемуся в основном на французские исследования, видно, что безупречно точная терминология для определения тех вопросов, с которыми нам придется столкнуться на протяжении изложения, вряд ли возможна, да и нужна. Потому для нас своего рода направляющим стало отношение к терминологии издателей и сотрудников сборников «Оккультизм и Йога», которые вводили в круг своего внимания самые различные явления, от эзотерических концепций космической и человеческой истории до вегетарианства и вообще систем правильного питания, от Элевсинских мистерий до полтергейста, от алхимии до расплывчатой убежденности, что все в мире должно быть хорошо и правильно, почему охотно цитировали в книгах пассажи из произведений П. Проскурина, А. Адамова или Г. Медынского.

В связи с этим мы и сочли уместным употребить в заглавии нашей книги и в отдельных ее частях термин «оккультизм», хотя отдаем себе отчет, что кое-где он понимается излишне вольно, вбирая в себя и то, что следовало бы в точном смысле назвать эзотеризмом. Но в интересующий нас период распространения подобных теорий в русском и европейском обществе становится уже трудно говорить об эзотеризме в подлинном смысле этого слова, поскольку священные тайны выбалтываются на каждом шагу, становясь достоянием не только посвященных, но и профанов, более или менее наслышанных о соответствующих проблемах. Следует также учитывать, что в индивидуальном словоупотреблении это слово могло обрастать даже у убежденных оккультистов неприятными коннотациями. Так, в одном из своих писем Е. И. Рерих говорила: «...я не люблю слово оккультизм. Слово это заклеймено обывательским к нему отношением и, так сказать, набило оскомину. Понимаю, что трудно всюду изъять его, но, где возможно, я старалась бы избегать этого термина вчерашнего дня. Сокровенное Учение, Сокровенное Знание или даже Тайноведение звучит уже лучше»5.

Приблизительно о том же писал Андрей Белый, объясняя М. К. Морозовой в большом письме: «Когда говорят «оккультизм», то разумеют прежде всего оккультическую литературу XIX столетия (второй половины), т. е. сочинения талантливых и неталантливых синкретистов, смешавших воедину <так!> все исторические памятники «Geheimwissenshqft»; обыкновенно такие книги все шарлатанского духа: пишущие или рассчитывают на легковерье, или сами ни аза не смыслят в том о чем пишут, или думают, что смыслят, опираясь на рудиментарные, неразработанные способности своей души, открывающие им кое-что из написанного <...> Поэтому даже лучшие представители совр<еменного> оккультизма бессознательные шарлатаны <...> Таких честных шарлатанов «мало» (St(anislas] Guaita, d'Alveydre); далее идут уже явно шарлатаны вроде Eliph(as] Levi, Папюса. И они доминируют <...> Во-вторых: под «оккультизмом» разумеют то особое течение 15-го, 16-го и 17-го столетия, которое породило с одной стороны новую философию, новую науку, новую мистику. «Оккультисты» это те, кто стоял на рубеже между нашей эрой и средневековой схоластикой»6. Далее он развивает свою концепцию оккультизма как точной (в известном смысле) науки, что нас интересует пока что в гораздо меньшей степени, но само отношение показательно. Восприятие понятия «оккультизм» как отчасти противоречивого было характерно для многих авторов, но в то же время оно удачно передает круг интересов, которые волновали многих русских писателей начала века, потому мы и выносим его в название книги.

Для русского символизма как самого раннего этапа модернизма с самых первых его шагов было чрезвычайно существенно внимание к разным формам сверхчувственного познания или их имитациям, точно так же, как оккультисты со вниманием относились к литературе, в которой можно было увидеть отражение их идей. Так, известная оккультистка С. Тухолка писала: «Оккультизм есть наука о скрытых силах природы и о скрытых сторонах нашей жизни. Но впереди науки часто идут поэты. Благодаря вдохновению индуктивному познанию <так!> им удается приподнять завесу над тайнами, о которых еще и не подозревают ученые. Пусть догадки их неполны и иногда неточны. Когда молния на мгновение осветит ночную темь, то вы менее рассмотрите пейзаж, чем при постоянном свете фонарей, но пока терпеливые труженики науки еще не осветили тайн мира, поэзия может дать нам ценные указания. <...> некоторые фантазии Эдгара По находят полное подтверждение в доктринах Оккультизма, хотя он вовсе не был знаком с последним»7.

Хорошо известен постоянный интерес Валерия Брюсова к спиритизму, возникший еще в долитературную (или, точнее, допечатную) эпоху и первоначально привычно вписывавшийся в традиционную систему ценностей русского общества восьмидесятых годов, для которого спиритизм являлся характернейшим явлением 8. Однако в силу разных обстоятельств, о которых мы говорим далее, уже с первых опытов «декадентского» творчества спиритизм осознается в качестве одного из важнейших конституирующих принципов самого понятия «декадентство».

С особой полнотой Брюсов объяснил свое убеждение в важности спиритизма для новой русской литературы в предисловии к поэме своего давнего, еще с середины девяностых годов, соратника А. Л. Миропольского, которое было озаглавлено «Ко всем, кто ищет» и служило ответом, в частности, Мережковским, для которых христианский мистицизм был чрезвычайно интересен, тогда как спиритизм воспринимался как нечто абсолютно не имеющее отношения ни к литературе, ни к какому бы то ни было серьезному миросозерцанию. Об этом прямо свидетельствует текстуальное совпадение — статья начинается словами: «Я хочу говорить здесь о спиритизме. Когда мне случалось поминать о нем в беседе с людьми, причастными новому искусству, мне возражали: "Это неинтересно"»9. Меж тем несколько ранее Брюсов записывал в дневнике: «Спорили долго, совершился ли уже страшный суд в мире феноменальном. Бред и нелепость. Я заговорил о спиритизме. М<ережковск>ий завопил: "Это — неинтересно"» 10.

То, что сделано это было именно в предисловии к поэме Миропольского, вовсе не казалось современникам случайностью, ибо сам А. А. Ланг (таково было истинное имя писателя, скрывавшегося под псевдонимами А. Л. Миропольский или А. Березин) хорошо был известен как преданный адепт спиритизма, деливший с Брюсовым не только первую скандальную литературную известность в качестве участника «Русских символистов», но имевший славу сильного медиума, рано познавшего состояние транса. Как и Брюсов, он печатался в журнале «Ребус», а в воспоминаниях сохранились колоритные подробности его спиритических опытов.

И далее спиритизм, по крайней мере до середины девятисотых годов, становился существенной составной частью увлечений московского литературного круга. Так, Н. И. Петровская, писательница малоизвестная, но фигура литературной жизни совершенно незаурядная, вспоминала о начале девятисотых годов: «С. Кречетов весьма интересовался спиритизмом и его терминами жонглировал в гостиных очень искусно. У нас еще при аргонавтах и словно в пику им собирался раз в неделю небольшой и замкнутый кружок: Ланг-Миропольский, Саша Койранский, покойный композитор Ребиков, студент Б. Попов и забеглый аргонавт А.*Печковский <...> В. Брюсов о наших сеансах знал, но как будто ими не интересовался»".

Спиритизм был увлечением преимущественно московским, тогда как для Петербурга было гораздо более характерно желание подставить на место спиритизма, понимавшегося как позитивистский способ общения с потусторонним, какую-либо форму мистицизма, как собственно православного, так и иноконфессионального или вообще внеконфессионального. Отчетливо видно различие между московским и петербургским отношением к мистицизму в целом ряде примеров, из которых ограничимся несколькими. Так, в уже цитировавшейся выше неизданной дневниковой записи Брюсова говорится: «В воскресенье обедал с Перцовым и говорил о христианстве. Он увлечен этим религиозным движением больше, чем я думал. Впрочем, как всегда увлекался всем, чем Д<митрий> С<ергеевич> <...> После говорили о церкви, близки ли они <Мережковские> к ней. Шла речь о том, должно ли причащаться. — «Я думаю, если б я умирала, меня причастил бы ты», — сказала Зиночка <3. Н. Гиппиус> Д<митрию> С<ергеевичу>. Он же колебался, не лучше ли позвать священника, но после решил, что и его может причастить Зиночка. Говорили, кто спасется <...> Все это не в шутку, а просто серьезно»12. И решающий вывод можно усмотреть в дневниковой реплике чуть более позднего времени, уже после возвращения в Москву в середине февраля: «В четверг был у Ю. Бартенева и встретил там Н. В. Досекина. Я ужаснулся, когда и он стал говорить о конце мира и антихристе. Впрочем, человек умный и образованный». Вместе с тем отметим, что, видимо, и среди самих московских символистов постепенно произошли некоторые изменения в отношении к спиритизму: во всяком случае, предисловие ко второму варианту своей книги Миропольский просил написать уже не Брюсова, а Андрея Белого, человека гораздо более широких взглядов на мистицизм.

Еще один пример напомним лишь вкратце, поскольку он связан с гораздо более изученным материалом: для первоначального этапа развития петербургского извода символизма был весьма характерен феномен Александра Добролюбова, который первоначально стилизовал свой внешний облик и поведение под крайних французских декадентов, с тем чтобы через краткое время решительно обратиться к православной мистике, а потом, перешагнув через нее, стать не только последователем, но и создателем мистики сектантской 14.

И не только опыт Добролюбова здесь, конечно, существен. Сознательное выстраивание своих отношений с православием как отношений проблемных, принципиальный адогматизм даже в следовании обрядности был в высшей степени характерен для петербургского символизма и близких к нему людей. Отсылая читателя к слишком хорошо известной истории взаимоотношений В. В. Розанова с церковью, характерной в высшей степени (при страстной любви к Богу и представляющемуся истинным церковному устроению, самому быту церкви — решительное неприятие ее нынешнего устройства), позволим себе привести пример, относящийся к несколько более позднему времени, чем то, о котором шла речь, но показательный явленной в нем решительностью. 30 марта 1911 года Антон Владимирович Карташев, человек из ближайшего окружения Мережковских, в будущем — министр вероисповеданий Временного правительства, обратился с предложением к Вячеславу Иванову: «Дорогой Вячеслав Иванович

Не покажется ли Вам благовременным мое желание, чтобы все мы, любящие Церковь и в то же время верящие в пророческое движение в ней [Мейер, Тернавцев, Вы, я, еп<ископ> Михаил — несчастный, Философов, Мережковские, Каблуков, Знаменский и несколько молчащих, но мудрых женщин — С. П. Ремизова, Т. Н. Гиппиус, Н. В. Власова], встретили эту Пасху в церкви вместе, а затем где-ниб<удь> на нейтральной почве (т. е. не в семье), напр<имер>, у меня в квартире в складчину (ради принципа) разговелись вместе, вложив в это разговенье пророческий смысл.

Хлопоты по помещению нас в одной церкви я беру на себя».

Ответ Иванова нам неизвестен, да и не столь, вероятно, важен, а существеннее процитировать второе письмо, написанное через неделю, 7 апреля:

«Дорогой Вячеслав Иванович

Проводя все время теперь, и утра и вечера, в хождении по церквам, никак не нахожу момента совершить экскурсию к Вам.

Положение теперь таково. Мейер отказался пойти в церковь вместе (Догадываюсь, что он тайно пойдет туда один). Но разговеться вместе согласен, хотя и не пылает жаждой. Мережковские не пойдут в церковь. По крайней мере, в этом году пойти не могут под давлением особых переживаний, налагающих на них, так сказ<ать>, обязательство выразить всю силу своей верности «миру». Расходясь с ними в этих переживаниях, я не без ударения тяну к церкви, будучи вообще всегда (даже и в удалениях своих) верен ей, равно как и «миру», для выражения любви к которому у меня нет особой сложной символики.

Но они согласны прийти ко мне на символическое разговенье, ибо признают меня, пришедшего из церкви, как и я их, не ходивших. Так же мы взаимно относимся и к Мейеру.

С М<ережковски>ми придет еще и Ольга Александровна Флоренская (сестра духовн. профессора), всецело по-женски им преданная, и Татьяна Гиппиус, согласная со мной, но примирительно остающаяся с ними. Со мной из церкви придут Наталья Гиппиус и Сераф.П. Ремизова. Вот все лица. Каждое с установившимися связями с несколькими другими.

Как воспринимаете все это Вы?

Эту встречу пасхи я бы считал знаком взаимного обязательства твердо стать на реальном теле церкви. Хотя и в пророческом дерзновении. Словом, нужно это взять только с взаимным признанием друг в друге принадлежности к церкви. Если этой уверенности нет, лучше ничего не делать. Я, по крайней мере, человек реальный и простой»15.

Не истолковывая этих писем подробно, отметим наиболее существенное для нас: отношения человека с Богом становятся не традиционно установленными, догматически и церковно зафиксированными, но представляющими серьезную внутреннюю проблему; значительное количество серьезно верующих людей, считающих себя христианами, как будто бы ставят условия Богу и церкви.

Вообще отношения разного рода оккультных практик к церкви (и наоборот), прежде всего к церкви православной, представляет собою весьма серьезную проблему, которая вряд ли может быть решена однозначно. Конечно, официальная точка зрения церкви как института известна: оккультизм во всех изводах безусловно греховен и подлежит осуждению. Но для людей, к оккультизму причастных, их интересы представлялись тесно соприкасающимися не только с догматической и обрядовой стороной православия, но даже несколько более. Характерен к этом отношении рассказ Андрея Белого о видной деятельнице Антропософского общества Софии Штинде:

«...образ ее передо мной стоит не только, как сильной ок<культист>ки, но, главным образом, как Наставницы, Утешительницы в скорбях, Молитвенницы и, что ли, епископа перво-христианских общин, когда епископ был первый в любви, а не первый в звании, трудная наша жизнь; и есть в нашем Обществе ну право же угодники и святые...»111 Разного рода течения и группы, тесно связанные с оккультной практикой, воспринимают в одном ряду с христианством и иными религиями. Так, тот же Белый в 1921 г., готовя план занятий в вольфильском «Кружке сознания» (или же «духовной культуры»), помещал в разделе «История духовной культуры» на равных правах христианство, иудаизм, буддизм — и теософию, антропософию, толстовство 17.

В этом контексте неудивительно, что разного рода религиозные, квазирелигиозные, оккультные искания множатся и вряд ли могут быть приведены к какому-либо общему знаменателю. Мы без труда обнаруживаем в поле зрения людей искусства того времени и сектантство разных изводов (причем следует учитывать, что, наряду с абсолютно серьезными и предельно честными по отношению к себе и современникам опытами Добролюбова или Л. Семенова, в истории литературы встречаются и явно игровые опыты Н. Клюева, и рассчитанно провокационные затеи Пимена Карпова 18, которые, однако, тоже могли восприниматься и воспринимались как некое откровение народного сознания). Характерна в этом отношении жизненная судьба М. Кузмина, который во второй половине 1890-х гг. испытывает стремительную эволюцию религиозных взглядов: от традиционного православия он решительно и надолго отрекается, сперва находясь на грани обращения в католицизм, потом ему на выбор предлагаются «пашковцы» или проповеди о. Алексея Колоколова, от которых он отказывается, чтобы затем заинтересоваться старообрядчеством, не переходя в него, но обдумывая такую возможность 19. Русская действительность конца XIX и самого начала XX века заставляла человека, серьезно и сознательно относящегося к религиозным проблемам, искать какого-то выхода, который не мог быть одинаковым для всех. Нас интересует более всего очень часто выявлявшаяся ориентация на самые разнообразные эзотерические учения, среди которых особо значимое место занимает теософия 20.

Не очень сложно понять, что теософия как сумма «тайных наук» должна была отвечать интересам многих ищущих. Особое значение приобретало стремление ее стать тем квазирелигиозным образованием, которое должно примирить все существующие религии и, соответственно, позволить выбирать из каждой то, что в данный момент данному человеку наиболее близко. Конечно, некоторые указания теософических авторитетов, как Блаватская, Безант, Штейнер, воспринимались как чрезвычайно значимые и рассчитанные на то, чтобы с ними считались, но особое значение придавалось той общей оккультной устной традиции, которая не была кодифицирована и потому приобретала характер частного убеждения, позволяла варьировать как теософские догматы, так и обряды, и предания. Но специальный смысл в этом контексте приобретали и убеждения глубоко православные; они могли трактоваться, и трактовались как отвечающие убеждениям теософов и потому способные стать элементами эзотерического знания.

Характерен в этом отношении пример с письмами руководительницы русского отделения Теософического общества Анны Алексеевны Каменской к тому же Вяч. Иванову. Далее мы будем подробнее говорить о том, что в 1907—1910 гг. Иванов находился под сильнейшим идеологическим, духовным и психическим давлением А. Р. Минцловой, доходившим до попыток прямого вмешательства в творчество. Так, узнав о планировавшемся в мае 1909 года выступлении Иванова в христианской секции Религиозно-философского общества на тему «Евангельский смысл слова "Земля"»21, она начинает наставлять его, указывая, в каких контекстах можно обнаружить пересечение евангельских слов с оккультными доктринами: «...сегодня, открывая Евангелие, мне попалось следующее место, о котором напоминаю Вам, т. к. Вы говорили мне о земле в Евангелии, — Гл. Иоанна III 30— 32 <далее следует греческий текст указанных стихов>.

Все это место, глубоко окрашенное тем отблеском алой Розы — я привожу Вам, т. к. Вы хотели знать, где упоминается слово Земля в Евангелии.

Любимый мой, целую Ваши руки, Ваши глаза, видящие больше, чем кто бы то ни было на земле, сейчас. Хочу еще несколько слов Вам сказать — беспорядочно и смутно, Вы из них возьмете то, что надо Вам, Вячеслав. Ибо не знаете все же, как много отдаете Вы всем, кто с Вами. Самое глубокое, глухое, плотное состояние материи было на Сатурне...» — и далее следует изложение сугубо теософских положений, которые должны были быть восприняты, с ее точки зрения, одновременно с евангельскими словами 22. Хотя Минцлова находилась с Русским Теософическим обществом в достаточно напряженных отношениях, с Каменской она была хорошо знакома, и, возможно, именно через нее Иванов познакомился с последней.

В октябре 1909 года Каменская начала читать книгу Иванова «По звездам» и моментально отреагировала на прочитанное. 15 октября она сообщала ему в письме: «Дорогой Вячеслав Иванович!

Ваша книга меня так заинтересовала, что мне хочется написать статью о ней. В особенности меня заинтересовала «Русская идея», с которой, за исключением лишь одного места, я совершенно согласна и вижу в ней глубоко-теософическое понимание нашей национальной жизни».

Ответ Иванова нам неизвестен, однако уже на следующий день Каменская обращается к нему с новым письмом, где поясняет причины своего глубокого интереса:

«Дорогой Вячеслав Иванович, И я радуюсь сближению и более глубокому взаимопониманию. Чем больше живешь важным и единственно трудным, тем менее начинают удовлетворять слова, и чувствуешь, что не в них дело, дело в том важном, что объединяет... Важно это главное, а не частности. И потому я от души приветствую Вашу «русскую идею» и многие страницы последних глав.

Я не согласна с противупоставлением Христианства с другими религиями (стр. 232—233); из всякого противупоставления рождается некоторый антагонизм и чувство превосходства, т. е. грех против единства. Я глубоко верю, что России суждено исполнить великую мировую миссию именно потому, что она не ставит узко-национальных задач, а мечтает о «всечеловеке».... Ей остается встать на широкую теософическую почву и осуществить свою миссию через родное ей Христианство — научиться видеть своего Христа во всех религиях мира, т. е. признать единую религию, вселенскую, богомудрие веков, для которого нет ни магометанства, ни христианства, а только Христова Любовь, всепроникающая, созидающая и всепобеждающая. Там, где эта Любовь звучит, там всегда и трагизм, и высшая радость. Нам остается понять и осуществить единство религиозное, самое глубокое и трудное из всех.... Так я понимаю миссию России. В Вашей статье звучат такие родные, призывные ноты, что верю — мы подходим к торжественному часу Совершения, и Грядущего встретит воскресшая русская душа»23.

Вряд ли можно сомневаться, что Иванов не смог бы согласиться с подобным толкованием своей статьи, но характерно именно такое стремление теософов осмыслить в своем духе почти любое мистическое искание того или иного крупного художника и мыслителя. В свою очередь, эти мыслители и художники время от времени старались сопрячь свои интенции с теософскими. Точки соприкосновения в первую очередь вырабатывалисв в учении о символах, которое занимает весьма значительное место в теософии. Так, «архаическому символизму религий мира» целиком посвящена вся вторая часть второго тома «Тайной Доктрины». Но и в более конкретном смысле символика оккультная перекликалась с литературной. В качестве образца этих пересечений приведем фрагменты из письма А. Р. Минцловой к Вяч. Иванову от 26 июля 1909 года, писавшегося под сильнейшим впечатлением от чтения той же книги «По звездам», которая уже упоминалась выше.

«Любимый, дорогой, я только что прочла Вашу статью «Поэт и Чернь». То, что Вы сказали здесь о Сократе — об истинной причине смерти его, приговора толпы над ним — это есть глубокая оккультная истина, точная я верная, как все то, что знаете Вы и говорите Вы. Да, именно потому, что не знал музыки Сократ, он должен был умереть. «Учитель» должен знать музыку, идя к толпе. Как прекрасны, как волшебны Ваши слова о «символах». Ваше учение о «символах»... Я скажу Вам дальше о символах .

Растения, звери, камни — это символы, ознаменование иных миров, вселенных, к которым нет дороги больше, теперь, иначе как через эти знаки, знак любви и тоски, тихо оброненный на Землю уходящей вселенной, погружающейся в сон — и иногда, во сне этом встают сновиденья и, окрыляясь, стремятся к земле, как невозможности — эти грезы, это дыхание засыпающей вселенной — завораживают мир земной, зачаровывают его в образы-символы Сущего вовеки — Растения — это различные безумные символы жизни из Предвечной Вселенной, где рождалась жизнь — и гроздьями пурпурными брызнула окрест, во все стороны, во все «Царства Вечности» — <...>

И вот по этим знакам и письменам, начертанным Рукою Бога во вселенной — лежит теперь Ваш путь, путь истинного Р. К. И только так идут к высшим ступеням этого братства, держась твердо и верно за руку того, кто ведет по земле, до порога вечности, там, где с распростертыми объятиями ждет Та, кто уведет дальше, в высоту»24

Понятно, что при таком соотношении базовых представлений символизм и оккультизм, а теософия в особенности, находили множество точек пересечения. В своем акмеистическом манифесте «Наследие символизма и акмеизм» Н. Гумилев сформулировал это предельно остро: «Русский символизм направил свои главные силы в область неведомого. Попеременно братался он то с мистикой, то с теософией, то с оккультизмом»25. Действительно, существуют свидетельства о том, что сильнейшее воздействие всякого рода оккультных доктрин и практики испытывали не только названные выше Брюсов и Вяч. Иванов, но и М. Волошин, и Андрей Белый (предельно кратко сформулировавший: «Эзотеризм присущ искусству»26), и К. Бальмонт, и Эллис, и ряд менее значительных фигур.

Но, как ни парадоксально, едва ли не большее воздействие оккультизм и пр. оказали на постсимволистскую культуру. Помимо очевидных эзотерических корней творчества Кандинского или Малевича, Михаила Чехова или Бориса Поплавского, даже те авторы, которые, по всеобщему убеждению, уже при вступлении в литературу всячески противостояли попыткам «познать непознаваемое», подобно Гумилеву, Мандельштаму, Кузмину, Ходасевичу 27 и др., на деле вступали с эзотеризмом в сложные отношения, которые заслуживают пристального внимания и специального исследования.

Видимо, следует особо оговорить достаточно сложный вопрос об истинности и ложности разного рода институций, существовавших в эти годы в России. Там, где речь идет о неформальных кружках, не претендующих на какую-либо связь с другими, аналогичными, — дело обстоит просто: они существовали, и на этом вопрос исчерпывается. Существеннее определить отношение к тем организациям, которые так или иначе должны были зависеть от аналогичных русских или иностранных, — то есть прежде всего об отделениях различных формализованных организаций (в первую очередь Теософического общества) и о мистических орденах — масонах, мартинистах, розенкрейцерах, тамплиерах и пр. В фундаментальном исследовании истории русского масонства второй половины XIX и первой половины XX века А. И. Серков исходит из того, что для институализации орден должен был быть введен в общую систему, связывающую все орденские ложи воедино 28. Однако не случайно он, затрагивая историю послереволюционного времени, фактически ограничивается изучением русского зарубежного масонства. На территории СССР все организации, как орденского типа, так и отдельные кружки, вынуждены были существовать в глубочайшем подполье и потому преимущественно были обречены на замкнутое существование, лишенное каких бы то ни было контактов с сомышленниками и сочувственниками из других подобных же организаций. Такая ситуация более или менее напоминает деятельность русского масонства после запрещения в 1822 году 29, когда, по словам авторитетного исследователя-масона, «ложи мартинистской системы <...> которые по своему замыслу являются маленькими ячейками, — продолжали существовать во многих русских городах беспрерывно, равно как и розенкрейцерские и отчасти иллюминаты»30. Нам в настоящее время неизвестно, действительно ли, как утверждают некоторые авторы, деятельность этих лож была непрерывной и традиция, таким образом, не угасала 31, или же это лишь иллюзия страстных адептов, однако вряд ли можно подвергнуть сомнению, что само по себе стремление не просто предаваться уединенным размышлениям или действиям, а объединять усилия для некоего коллективного действия, направленного на выявление духовных потенций участников и ориентированных на ритуал или же на единение вокруг оккультного деяния, уже является свидетельством той активности, которая и интересует нас в связи с русской литературой. Здесь следует особо сказать о личности Б. М. Зубакина, самостоятельно, сколько мы можем судить, нарекшегося розенкрейцером высших степеней посвящения и организовавшего какое-то подобие розенкрейцерской ложи.

В последнее время деятельности этого очевидно незаурядного человека оказалось посвящено несколько заметных публикаций 32. Однако до сих пор историки, о нем пишущие, не могут прийти к мнению, был ли он действительно розенкрейцером или мистическим шарлатаном. Как кажется, если стать на нашу точку зрения, то эта проблема отодвинется на задний план: Зубакин несомненно должен включаться в число русских оккультистов, — другое дело, что вопрос о его причастности к какому-либо институализированному ордену остается под вопросом.

Несомненно свидетельствует об этом изложение одного из его ранних публичных выступлений: «В последние годы в Европе воскрес и распространился в широких кругах интерес к оккультизму, причем весьма многие имеют о нем превратное представление, чуть ли не отождествляя его с колдовством. Б. М. Зубакин в своей лекции «Правда об оккультизме», прочитанной в Петрограде в морском манеже, задался целью всесторонне осветить темный для многих вопрос об оккультизме. Он и с филологической точки зрения рассмотрел слово «оккультизм», и познакомил в исторической перспективе с формами проявления его в разные эпохи, у разных народов, и уяснил сущность его. По определению энциклопедического словаря, оккультизм есть наука о тайном, сокровенном; оккультисты же определяют оккультизм как науку, соприкасающуюся с религией или как расширение рамок науки до границ религиозных верований. Зародившийся в глубокой древности, оккультизм, то всплывая на поверхность жизни, то на время ныряя в ее глубины, непрерывной цепью тянется на протяжении веков, достигая наибольшего расцвета в сумеречные времена, когда ему приходится играть роль корректива религиозных верований; таким образом мы встречаем пифагорейцев в античном мире, иессеев и саддукеев у евреев, иллюминатов в первые века христианства. В настоящее время оккультизм обязан своим расцветом крушению материалистического мировоззрения. Так называемые положительные науки пошатнули религиозные верования людей, не сумев их заменить собою. Ярые поклонники материализма, подобно герою «Бесов», пытались, убрав с алтарей иконы, заменить их Молешоттом, Бюхнером, воскуривая перед ними фимиам, но не могли не почувствовать, в конце концов, что их внешне заполненные алтари по существу пусты, что в их храмах нет Божества, а почувствовав это, не могли не устремиться на поиски того наиболее существенного, духовного, чего им недоставало. Однако перейти от крайнего материализма к прежним бесхитростным верованиям, вытесненным им, как-то не хватало решимости, и вот все они устремились к оккультизму, перебрасывающему мост между как бы враждующими наукой и религией. Этот европейский оккультизм, выросший на развалинах крайнего материализма, несколько разнится от древнего оккультизма, колыбелью которого был Египет.

Современный оккультист, приученный материализмом пользоваться логическими рассуждениями и экспериментальным методом, вооружившись ими, входит в область оккультизма и достигает там весьма незначительных результатов, тогда как в древности оккультист, отказавшись от грубых восприятий внешних чувств, прибегал к интуитивным восприятиям и, научившись концентрировать свои мысли, развив путем непрерывных упражнений волю, достигал поразительных результатов: так, например, не вдаваясь в рассуждения, можно ли подниматься в воздух, и не стремясь подыскивать объяснений этой возможности, он соответственным направлением мыслей и напряжением воли достигал поднятия своего тела в воздух. Каждая форма миропонимания требует своих особых средств восприятия и методов проявления в жизни: поэтому у материализма не может быть одних и тех же методов и способов восприятия, не может быть одинаковых путей...»33

Поэтому, сколь бы скептическим ни было наше отношение к его поискам и мистификациям, в известного рода оккультной репутации, поддерживаемой убеждениями других людей, мы ему отказать не можем, и, когда речь зайдет о сколько-нибудь полном обзоре мистических орденов в России, исследователи будут вынуждены включить и его, и руководимые им ячейки в поле своего внимания.

При этом, несомненно, следует иметь в виду, что в конечном счете исследование русского оккультизма должно восприниматься как часть изучения всей мировой культуры, в которой со времени первой мировой войны отчетливо определились две тенденции: к созданию культуры массовой, болезненно воспринимавшейся близкими старой цивилизации, и культуры катакомбной, потаенной. И если о массовой культуре написано чрезвычайно много, начиная с основополагающих трудов X. Ортеги-и-Гассета, то в исследовании культуры подспудной остается еще множество белых пятен. А между тем уже современники осознавали, что их деятельность во многом определяется самим состоянием нынешней цивилизации. Так, вскоре после возвращения из Берлина Андрей Белый писал Иванову-Разумнику: «...во всем мире теперь — время злое: все революционное, свободное, новое должно естественно опускаться под землю; и потому, — катакомбное бытие есть естественное бытие людей, которые живут ритмом будущего. Такова жизнь — в Германии, Франции, Англии; такова жизнь в России. Характерно: вчера я прочел письмо Фробениуса (автора ряда томов об африканской культуре в связи с Атлантидой, Шпенглер в некотором роде его ученик), — прочел письмо Фробениуса, адресованное одному молодому, московскому ученому; в этом письме идет речь все о том же: человечество изжило себя; и взоры немногих «ведающих» обращены на Восток; как ни тяжела жизнь в России, однако: там совершается «нечто», на что обращены взоры запада; и все лучшие люди Германии, немногие избранные, должны чутко прислушиваться к дующему на всю Европу ветру с Востока...»34

В приведенном отрывке имеет смысл обратить особое внимание на сочетание широкого общекультурного размышления с отчетливо слышными оккультными (антропософскими в данном случае) обертонами. Видимо, для Белого такая связь являлась совершенно естественной и закономерной. И потому вряд ли можно всерьез говорить об оккультных корнях нацизма или попытках использования тайных наук сталинской охранкой как о явлениях, всерьез связанных с действительной эзотерикой. Грань между шарлатанством, дешевой популярностью, «базарным оккультизмом» и оккультизмом серьезным, хранимым малым количеством «ведающих», посвященных, должна была ощущаться наиболее преданными адептами очень сильно, и мы будем стараться эту грань не пересекать. «Оккультный истеблишмент» (не только описанный в «Утре магов» или явленный в деятельности К. Хаусхофера, но и освященный именами Г. Гурджиева и П. Успенского) нас интересовать практически не будет.

Обширность материала и его практическая неизученность, однако, вынуждают нас отказаться от систематического очерка влияний, которые оказывал оккультизм (в самом широком смысле этого слова) на русскую литературу конца XIX и начала XX веков. Вместе с тем мы считаем необходимым опубликовать ряд документов, которые или совсем не были прежде введены в научный оборот, или же использовались частично, причем часто вовсе не с той целью, которая интересует нас. Все сказанное диктует нам особенности построения предлагаемой вниманию читателя книги.

Она состоит из трех частей, первая из которых связана с жизнью и оккультной деятельностью Анны Рудольфовны Минцловой. Большая, монографического типа ее биография соединена здесь с рядом разработок, показывающих, как круг идей, которые развивала Минцлова, а также особенности ее жизненного поведения влияли на жизнь и творчество выдающих русских поэтов: Вяч. Иванова, Андрея Белого, М. Кузмина, А. Блока.

Вторая часть книги посвящена анализу оккультного субстрата, содержащегося в творчестве самых различных авторов, преимущественно постсимволистского поколения — Кузмина, Гумилева, Хлебникова, Ходасевича.

Наконец, третья часть — публикации различных материалов, связанных с историей русского оккультизма и эзотеризма.

Совершенно очевидно, что даже в таком значительном объеме, который отведен нашей книге, нам не удалось сказать даже о вполне очевидных вещах: оккультном пласте в поэзии Волошина и Бальмонта, о деятельности Эллиса, о влиянии масонства на русскую литературу начала века, о многочисленных и разнообразных попытках сочинения художественных произведений, связанных с эзотерическими традициями, о многом другом. Наиболее, может быть, значительное упущение — намеренный отказ от попыток представить оккультизм в его русском изводе как более или менее целостную систему, обладающую собственными принципами организации, внутренней иерархией, авторитетными авторами, кругом воззрений, — и как систему, находящуюся в достаточно сложных отношениях с религией, прежде всего — с православием.

Однако такая направленность потребовала бы от автора непременной ангажированности - то ли церковной (и тогда книга превратилась бы в обвинительный акт оккультизму 35), то ли богословской (и тогда потребовала бы от автора знаний, далеко выходящих за пределы его интересов), то ли оккультно-эзотерической (и тогда заставила бы автора изменить свое мироощущение радикальным образом). Меж тем мы убеждены, что вполне возможно изучение реальных воздействий определенного рода доктрин на творчество любого писателя без непременного оценочного запала. Оккультизм, как и любая другая идеология, может и должен быть изучаем не только изнутри, но и извне, и при этом без непременного осуждения или восхваления. Для нас достаточно констатировать, что он существовал в сознании многих русских литераторов (причем не только второстепенных, кем можно пренебречь, но и писателей самого первого ряда), воздействовал на смысловой строй их произведений, заставлял каким-то образом перестраивать личность, и следы такой перестройки мы можем обнаружить с полной уверенностью. Исходя из этого мы и занимаемся историей оккультизма в России, пытаемся восстановить духовный облик и жизненный путь некоторых его видных деятелей, обнаружить следы его воздействия на творчество различных авторов. Осуждение же или восхваление оставляем на долю тех, для кого оккультизм является животрепещущей темой, входящей в состав собственной личности (при этом все равно на каких основаниях - глубокой поглощенности его проблемами или столь же глубокого и решительного его отвержения). Будем обращаться с мистикой и эзотеризмом позитивистскими методами, учитывая, однако, и их ограниченность. Надеемся, что эта "неслиянность и нераздельность" будет ощущаться на страницах книги, не оскорбляя ни религиозных убеждений читателей, ни их мистических чувствований.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   35

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconРусская литература начала XX века

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconТема урока час
Россия в 1 и 2 половина 19 века. Русская литература и русская история. Общая характеристика литературы века

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconЛитература. 11 класс: поурочные планы по учебнику «Русская литература ХХ века»
Литература. 11 класс: поурочные планы по учебнику «Русская литература ХХ века» под ред. В. П. Журавлева. I полугодие. II полугодие...

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconПрограмма по литературе для 11 класса составлена на основе федерального...
Под редакцией В. Я. Коровиной. (Авторы: В. Я. Коровина, В. П. Журавлев). Москва: Просвещение, 2008. Учебника Русская литература XX...

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconРусская литература XX века
Единство и целостность гуманистических традиций русской культуры на фоне трагедии «расколотой лиры» (раз­деление на советскую и эмигрантскую...

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconРабочая учебная программа по литературе (индивидуальное планирование)...
«Русская литература XIX века. 10 класс» (ч. 1,2) для общеобразовательных учреждений (автор – В. И. Коровин, М. «Просвещение», 2008г.),...

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconУрока(тема)
Введение. Русская литература ХХ века. Начало ХХ века: ожидания, тревоги и надежды

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconРусская литература
Русская литература XX века как единый художественный процесс. Принципы периодизации. Основные направления и течения. Периоды: переломные...

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconGalicza György Звук и тишина в поэзии Юргиса Балтрушайтиса. // Jurgis...
Теории обновления театра в России начала XX века. // Русская литература между Востоком и Западом. Ruszisztikai könyvek szerk. Szilárd...

Н. А. Богомолов Русская литература начала XX века и оккультизм iconКол час
Русская литература 19 века в контексте мировой культуры. Основные темы и проблемы русской литературы 19 века. Художественные открытия...

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции