Ефремов В. С. Основы суицидологии




НазваниеЕфремов В. С. Основы суицидологии
страница6/49
Дата публикации22.05.2014
Размер7.65 Mb.
ТипДокументы
literature-edu.ru > Лекции > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   49
ГЛАВА 2

но его точка зрения практически не находила сторонников среди врачей. Как известно, сам Эскироль не выделял «самоубийственную мономанию» в качестве отдельной формы помешательства, хотя и отводил рассмотрению вопроса о самоубийстве специальный раздел в первом томе своего руководства, «ставшего фундаментом всей научной психиатрии последующих эпох» (Ю. Каннабих). Другие психиатры — ученики и последователи Эскироля — рассматривали суицид не как отдельное заболевание, но как симптом различных расстройств или связывали его с наличием той или иной симптоматики помешательства (Фальре [Falret J. P., 1845]), в частности, с ипохондрией). Моро де Тур (Moro de Turs, 1875) выделял четыре формы самоубийств: маниакальное, меланхоликов, одержимых навязчивыми идеями, автоматическое или импульсивное.

Однако еще на заре своеобразной «медицинской экспансии» на область человеческого поведения, связанного с добровольным прекращением жизни, появлялись работы, в которых четко проводилась мысль о том, что самоубийство далеко не всегда может определяться душевной болезнью. Уже сам Эскироль не считал самоубийцами тех, кто «добровольно жертвует своей жизнью во имя закона, веры или спасения своей родины». Появлялись работы, в которых четко проводилась мысль о том, что самоубийство далеко не всегда может определяться душевной болезнью. Бурден, выделивший «манию самоубийств», исключил из этой «мании» все случаи добровольной смерти, не только связанные с убеждением и героическим поведением, но и вызванные «экзальтацией чувств».

Мнение отдельных исследователей интересующей нас проблемы не мешало на протяжении всего XIX в. весьма интенсивным поискам материальных основ самоубийства независимо от его понимания — как отдельного вида помешательства или как симптома психических расстройств. Идея «человека-машины» не могла не преломиться в очень простую мысль о необходимости «разобрать и найти поломку». На вскрытие в XIX в. смотрели как на своего рода «последний и решающий» довод определения наличия или отсутствия помешательства при жизни. Уже Эскироль провел обширные патологоанатомические исследования для доказательства развиваемых им положений и нахождения места локализации патологии в теле самоубийцы. Но он был вынужден признать, что вскрытие тел самоубийц не обнаружило причину. Однако исследования анатомо-антропологического направления продолжались на протяжении всего XIX в., практически не прекращаясь и в XX в. По вполне понятным причинам в первую очередь исследовался головной мозг. Профессор судебной медицины И. Гвоздев писал

Отношение к самоубийству в истории

61

(1889): «Хотя некоторые исследователи при самоубийстве не оставляют без внимания также полости груди и живота (в полости груди придают особое значение сращению париетальной пластинки околосердечной сорочки с висцеральною, а в полости живота — неправильному направлению ободочной кишки), мы не можем уяснить себе прямого отношения этих ненормальностей к отправлению головного мозга, а потому и ограничимся только полостью головы».

Разнообразие анатомических находок или даже их отсутствие не могло поколебать мнения этого исследователя, считающего, что «за ближайшую причину самоубийства мы не можем принять иной, как только молекулярную мозговую деятельность, дошедшую в отношении сохранения жизни до последних границ своей ненормальности». Важно, что автор свое исследование завершает словами, свидетельствующими о невозможности игнорировать социальный аспект самоубийства, как это уже отмечалось выше и в других работах сугубо медицинского характера. Речь идет об оценке различного рода карательных мер по отношению к самоубийце. Недвусмысленный вывод определяет и четкое отношение к любого рода наказанию лиц, покончивших с собой: «Мы признали, что самоубийство только и совершается умо-помешанными, т. е. больными, а потому считать какую бы то ни было болезнь преступлением и налагать за эту болезнь наказание — значит возвратиться к воззрениям давно минувших веков».

Анатомо-антропологические исследования выявляли своеобразные корреляции. В 1842 г. И. Леонов обнаружил и опубликовал в соответствующих «Рассуждениях о...» связь между формой грудной железы с наклонностью к самоубийству, а Н. И. Козлов в 1844 г. констатирует «сужение яремной дири у людей умопомешанных и самоубийц». Наибольшее число анатомических находок относилось к особенностям строения мозга и черепа. А. Д. Никитин (1852) находит и демонстрирует «анатомо-патологические препараты», показывающие наличие «костяных отложений на серповидном отростке твердой оболочки мозга у самоубийцы, душевнобольного», И. И. Нейдинг и П. М. Ми-наков (1869; цит. по: Постовалова Л. И., 1984) при вскрытии самоубийц отмечают резко выраженные гребешки и вдавления на основании мозга.

В 1840 г. в Англии врач Ф. Винслоу (F. Winslow) публикует книгу «Анатомия самоубийства», где пишет, что предрасположенность к самоубийству происходит от расстройств мозга и органов пищеварения. Автор в своих выводах опирается не только на собственные исследования, но и на данные Эскироля, Фальре и других врачей, отмечавших изменения в различных органах самоубийц при вскрытии: головного

62 ГЛАВА 2

мозга и черепных костей, желудка, печени и кишечника, «наиболее часто являющихся областью патологических явлений» (даже «сердце иногда оказывалось дезорганизованным»). Достаточно частое отсутствие анатомических изменений мозга не отразилось на общем выводе автора: «Во многих случаях нет сомнения, что корень болезни заключен в головном мозге, в котором, однако, после смерти невозможно обнаружить следы болезни». Ф. Винслоу четко и недвусмысленно высказывается за чисто органическую причину «самоубийственной мономании», несмотря на невозможность установления этого путем анатомического вскрытия тела самоубийцы.

Результаты бесчисленных анатомических вскрытий, направленных на поиски локализации своеобразного центра самоубийства, продолжавшиеся в течение всего XIX в. и в начале XX в., так и не позволили локализовать суицид и, более того, в какой-то мере поколебали веру исследователей в наличие прямой связи между суицидальным поведением, анатомо-физиологическими данными и наличием психического заболевания. Уже на заре этих исследований находились скептики, выражающие сомнения в возможности нахождения причины самоубийства в процессе вскрытия трупов. В начале XX в. в работе «Современные самоубийства» (1912) один из наиболее известных отечественных суици-дологов Г. Гордон четко проводил мысль об отсутствии непосредственной связи между самоубийством и душевными заболеваниями. Автор ссылался на исследования венского врача А. Броша, который в результате вскрытия тел 371 самоубийцы обнаружил, что признаки душевной болезни (посмертные) были отмечены только в 7,6 % случаев.

Настойчивость в поисках локализации в теле склонности к самоубийству как признаку психического расстройства в какой-то мере определялась стремлением дать научное обоснование своеобразной экскульпации самоубийц путем признания их душевнобольными. Необходимость этой экскульпации (снятия вины), прекращение любого рода карательных мер, сохранявшихся в некоторых странах до середины XX в. в виде не только церковных запретов, но и законодательных положений, хорошо чувствовалась в обществе. Не только логические построения философов, общественных деятелей, литераторов и других «выразителей дум» своего времени, но и чувства и здравый смысл «простого человека» не могли мириться с существующим положением вещей. Достаточно указать, что так называемое «ослиное погребение» сохранялось в некоторых странах до конца ХГХ-начала XX в. До 1823 г. в Британии существовал обычай хоронить самоубийцу на перекрестке дорог, проткнув ему сердце осиновым колом и протащив перед этим по улице.

Отношение к самоубийству в истории

63

Только в 1961 (!) г. в Англии было законодательно установлено отсутствие состава преступления в самоубийстве и покушении на него. В соответствии с «Актом о суициде от 1961 года» суицид и суицидальная попытка не считаются уголовным преступлением. Однако и до 1961 г. уголовное наказание за самоубийство назначалось относительно редко, так как существовало понимание того, что большинство самоубийств и попыток самоубийства совершается в контексте психических расстройств. В первую очередь это относится к психотическим депрессивным заболеваниям, при которых ответственность пациентов за свои поступки исключается в силу понимания этого вопроса в гражданском законодательстве. Поэтому до 1961 г. большинство связанных с самоубийством дел направлялись клиникам, а с теми, что оставались в суде, поступали аналогичным образом (Хэзлэм М. Т., 1998).

Однако за 1941-1955 гг. в Англии были привлечены к уголовной ответственности 44 956 лиц, покушавшихся на самоубийство, из них только 346 оправданы, а 308 приговорены к различным срокам лишения свободы (Stengel E., 1964). Еще в 1955 г. покушавшемуся на самоубийство заключенному судом было назначено наказание — месяц тюремного заключения. Это происходило в XX в. Как общество в целом и законодательство относилось к самоубийству в XIX в., можно судить из письма Н. Огарева: «Тут повесили человека, который перерезал себе горло, но был спасен. Повесили за попытку самоубийства. Врач предупредил, что вешать его нельзя, потому что разрез разойдется, и он сможет дышать прямо через трахею. Его не послушали и повесили. Рана немедленно раскрылась, и повешенный ожил... решили перетянуть шею приговоренного ниже раны и держать так, пока он не умрет» (цит. по: Чхартишвили Г., 1999).

В 1881 году законодательное собрание штата Нью-Йорк определило, что покушавшиеся на самоубийство наказываются тюремным заключением сроком на 20 лет. И только Французская революция впервые отменила какое-либо законодательное преследование самоубийц. В России это случилось в 1917 г. До этого законодательство, церковь, народные обычаи и мораль российского общества были не менее строги к самоубийце, чем это наблюдалось в Европе. Однако в России отдельные постановления относительно самоубийц длительное время находились только в церковном законодательстве.

В требнике Петра Могилы (1646) и в «Инструкции Патриарха Адриана поповским старостам или благочинным смотрителям от 26 декабря 1697 года» в статье 21 также содержится запрещение хоронить у церквей или на кладбищах тела самоубийц, но эта «инструкция» не делала различий между отдельными видами насильственной смерти:

64

ГЛАВА 2

«А который человек обесится или зарежется, или, купаясь и похволя-ся и играя, утонет, или вина опьется или с качели убьется, иную смерть сам над собою, своими руками учинит или на разбое и на воровстве каком убит будет: и тех умерших тел у церкви Божий не погребать, и над ними отпевать не велеть, а велеть их класть в лесу или на поле, кроме кладбища и убогих домов». «Инструкция Патриарха Адриана» в дальнейшем вошла в состав «Полного собрания законов Российской Империи».

И только с Петра Великого начинается светская история различного рода «карательных акций» по отношению к лицам, совершившим покушение на самоубийство. В воинском уставе 1716 г. (гл. XIX, арт. 164) четко указано: «Ежели кто сам себя убьет, то подлежит тело его палачу в бесчестное место отволочь и закопать, волоча прежде по улицам и обозу». Однако в толковании к этому «артикулу» добавлено: «...а ежели кто учинит в беспамятстве, болезни, в меланхолии, то оное тело в особливом, но не бесчестном месте похоронить. И того ради должно, что пока такой самоубийца погребен будет, чтобы судьи наперед об обстоятельствах и причинах подлинно уведомились и через приговор определили бы, каким образом его погребсти». В более позднем (1720) Морском уставе Петра карательные меры против самоубийц усиливаются: «Кто захочет сам себя убить и его в том застанут, того повесить на райне, а ежели кто сам себя убьет, тот и мертвый за ноги повешен быть имеет».

История сохранила описание весьма любопытного эпизода из жизни Петра Великого (его достоверность лежит на совести авторов, включая суицидологов XIX в.). Когда Петр предал суду царевича Алексея, один из судей подал царю прошение о назначении пенсии своей вдове. Петр потребовал от него объяснения по поводу столь странного прошения. Судья ответил: «Я подчиняюсь приказаниям Вашего Величества, т. к. это моя священная обязанность, и поэтому подпишу приговор, но я не могу после этого остаться жить и должен умереть, это мое священное право». Царь помолчал, подумал, а потом резко сказал: «Иди, ложись в постель».

Законодательство и общественное мнение эпохи петровских реформ в отношении самоубийства в полной мере соответствовали духу своего времени и существующей в большинстве стран оценке и карательным мерам, применяемым к самоубийце и его трупу. В Российской империи «извращение» в виде повешения тела самоубийцы за ноги было предусмотрено Врачебным уставом Свода законов до середины XIX в. Но «кара земная» не миновала и оставшихся в живых самоубийц. Проект Уголовного уложения 1754 г. предусматривал для них наказание плетьми или содержание в тюрьме 2 месяца.

Отношение к самоубийству в истории

65

Однако уже в 1766 г. для самоубийц предусматривалось лишение христианского погребения и отправление тела в «убогий дом», для оставшихся в живых служащих следовало понижение на один чин, для неслужащих дворян и купцов первой гильдии назначалось церковное покаяние сроком на полгода. В Своде законов 1832 г. самоубийца лишался христианского погребения только в случае, если не было доказано, что самоубийство последовало в состоянии безумия или беспамятства. Человек, покушавшийся на свою жизнь вне этих состояний и оставшийся в живых, подлежал наказанию за убийство и приговаривался к каторжным работам. В 1843 г. каторжные работы были заменены тюрьмой от 6 месяцев до одного года, а вопрос о характере погребения самоубийц был оставлен на усмотрение церкви.

В качестве одной из существенных мер «борьбы» общества с самоубийцами, выражающейся в тех или иных карательно-запретительных мероприятиях, была давняя практика признания недействительными завещаний самоубийц. В России была оформлена законодательно эта практика в период правления Екатерины Великой. Специального указа по этому поводу не было, но существовал прецедент в виде решения Сената по делу завещания князя Шаховского в 1776 г. Хотя в решении отмечалось, что завещание недействительно в том случае, если написано в состоянии беспамятства или безумия, сопровождавших самоубийство, в дальнейшем практика признания судами ничтожными духовных завещаний самоубийц была распространена повсеместно и вне зависимости от состояния самоубийцы.

По смыслу русского дореволюционного законодательства духовное завещание самоубийцы всегда должно было признаваться недействительным. Определенная в ст. 1472 «Уложения о наказаниях» недействительность духовных завещаний самоубийц рассматривалась не как наказание за самоубийство (к этому времени правосознание окончательно определилось в том, что не может быть речи о преследовании трупа), а как гражданское последствие самоубийства. Если же самоубийство совершено в состоянии безумия, сумасшествия, беспамятства и прочее, то духовное завещание также недействительно, как составленное лицом, признанным судом невменяемым по причине душевного или умственного расстройства.

И только в 1894 г. Правительствующий Сенат по поводу одного из дел о духовном завещании высказался в том смысле, что завещательные распоряжения остаются в силе, если доказано, что завещание было составлено в здравом уме и твердой памяти таким лицом, которое впоследствии лишило себя жизни в беспамятстве или под влиянием «душевного припадка». Покушение на самоубийство не имело уголов-

3 Зак 4760

66

ГЛАВА 2

ных и гражданских последствий в Уголовных уложениях Российской империи второй половины XIX в. только в случаях, когда «кто-либо по великодушному патриотизму подвергнет себя очевидной опасности или прямо верной смерти для сохранения государственной тайны и в других подобных случаях, а ровно, если женщина лишит или покусится лишить себя жизни для спасения целомудрия и чести своей от грозившего ей и никакими другими средствами неотвратимого насилия» (Уложение 1885 г.).

Отдельные положения законодательства Российской империи и других стран оказываются необходимыми для понимания общественной атмосферы, в которой специалисты различного профиля разрабатывали отдельные проблемы не существующей еще в то время суици-дологии. Понятно, что в рамках настоящей работы нас интересует в первую очередь врачебный подход. Однако врачи каждый раз вынуждены были, так или иначе, касаться не только чисто медицинских, но и философских, юридических, моральных, социологических и иных аспектов проблемы. Необходимость этого вытекала из самой специфики анализируемых явлений.

«Самоубийства нашего времени составляют наследие прошлого; современное общество не может не давать известного процента самоубийств (выделено нами. — В. £.), потому что является продуктом прежних поколений, культуры, нравов, жизненных условий etc» — эти слова принадлежат вовсе не социологу Э. Дюркгеиму, отрицавшему какую бы то ни было связь между самоубийством и помешательством, а врачу П. Г. Розанову. При этом «логический вывод» автора в результате исследования «исключительно» протоколов судебно-медицинских вскрытий и актов освидетельствования лиц, покушавшихся на самоубийство, однозначен: «Причины самоубийства те же, что и причины помешательства... насколько беспочвенно, насколько неосновательно стоять на возможности самоубийства в здравом состоянии, в состоянии, так сказать, полной осмысленности и правильности оценки своего поведения, приписываемых некоторым самоубийцам».

Однако отдельные выводы социологического характера не являлись основным «продуктом» медицинских исследований. Наряду с наивными (с позиции знаний XXI в.) анатомо-антропологическими находками, образцы которых были приведены выше, закладывались основы врачебного (клинического, клинико-психологического, психолого-аналитического) подхода к проблеме самоубийства в целом и к анализу суицидов отдельных лиц. Становясь явлением медицинского характера, различного рода феномены, связанные с аутоагрессивным поведением, требовали их оценки с целью оказания помощи пациентам

Отношение к самоубийству в истории

67

и профилактики их рецидива. Поэтому общий вывод о существовании несомненной связи между помешательством и самоубийством требовал уточнения и конкретизации многих положений применительно уже к непосредственным задачам медицины. Общий вывод был необходим для своеобразной общественной экскульпации последнего. Но задачи медицины требовали решения множества других вопросов. Врачебная оценка различными исследователями отдельных вопросов суицидологии нередко существенно расходилась. Эскироль считал, что самоубийство зависит от множества самых различных причин, может проявляться в самых различных формах и его феномены не определяют собой никакой определенной болезни.

В середине XIX в. все больше и больше утверждалась мысль об отсутствии прямых корреляций между самоубийством и теми или иными анатомическими находками на вскрытии. В 1859 г. автор первой отечественной обзорной работы «О самоубийстве в медицинском отношении», носящей компилятивный характер (на основании сочинений Форбеса Винслоу, Бриер де Буамона, Люиса Бертрана), Павел Ольхин отмечал, что, несмотря на многочисленные исследования, «мы доныне не знаем ничего положительного о том, какие анатомические изменения свойственны больным, расположенным к самоубийству».

Самоубийства, становясь объектом медицины, требовали соответствующих оценок со стороны окончательно выделившейся в самостоятельную область медицинских знаний и практики психиатрии. В первую очередь каждый из исследователей пытался определить, при каких формах психических расстройств чаще всего наблюдаются самоубийства. Несмотря на расхождение статистических показателей у различных авторов, все исследователи прошлого и настоящего в качестве наиболее частой формы психической патологии у лиц, покончивших с собой или совершивших суицидальную попытку, отмечали различные виды сниженного настроения.

При этом для каждой эпохи и даже для разных стран и социальных групп была характерна своя терминология. Меланхолия, сплин, хандра, печаль, утомление жизнью, скука, депрессия — это далеко не полный перечень терминов, используемых для оценки состояний подавленного настроения. Каждый из этих терминов связан с различными клинико-психологическими феноменами, но все они, так или иначе, отражают состояния подавленного настроения. Далеко не всегда исследователи стремились выделить отдельные виды тех или иных расстройств в соответствии с существующими в то время систематиками.

Большое значение имело четкое определение психопатологической симптоматики, наблюдающейся при самоубийствах, совершаемых

68 ГЛАВА 2

в рамках самых различных форм умопомешательства. Отмечалось, что в случае преобладания в клинической картине угнетения и снижения моторной активности склонности к самоубийству наблюдается гораздо чаще, чем при наличии в клинической картине возбуждения и подъема настроения. Бриер де Буамон, обследуя 117 лиц, совершивших покушение на самоубийство, наблюдал «уныние» у 94 больных.

При этой форме «хронического расположения к самоубийству» (выражение П. Ольхина) возможно такое развитие болезни, при котором окружающие не замечают ее начальных проявлений. Поэтому многие лишают себя жизни раньше, чем у них разовьется «совершенное расстройство различных отправлений организма и умственных способностей». Очень часто больные обнаруживают намерение покончить с собой поступками и словами, и только немногие ничем не обнаруживают «гибельной решимости». Однако, как писал П. Ольхин, «и у таких больных можно подозревать по мрачному, отчаянному выражению лица, что они замышляют недоброе».

Исследования проблемы самоубийств, интенсивно проводившиеся врачами на протяжении всего XIX в., позволили обнаружить ряд закономерностей и характеристик суицидального поведения, которые в дальнейшем нашли свое подтверждение и в работах нашего времени. В качестве одного из основополагающих положений современной суицидологии следует упомянуть тезис о том, что психически больные могут совершать самоубийство под влиянием тех же причин, что и люди, не обнаруживающие признаков душевной болезни. Сопоставляя цифры собственных исследований с данными «сюисидо-лога» Н. В. Пономарева о статистике суицидов в Петербурге и Москве за период с 1860 по 1879 г., П. Розанов (1891) следующим образом объясняет обнаружившиеся расхождения некоторых показателей при наличии несомненного сходства общих тенденций в статистике самоубийств.

У Н. В. Пономарева отмечается, что 55 % самоубийств происходят «от пьянства и помешательства», у П. Розанова соответствующий показатель — 81,85 %. По мнению последнего, «помешательство и пьянство» сами по себе не составляют мотивов как побуждений к самоубийству, но представляют собой состояния, не исключающие и действительных мотивов (бедность, несчастная любовь, преувеличение действительного горя и проч.). Поэтому П. Розанов считает необходимым для адекватного сопоставления частоты психических расстройств у самоубийц учитывать не мотив самоубийства, а состояние, в котором человек совершил покушение на самоубийство, так как «и меланхолик может покончить с собой и от «огорчения», и от «обиды».

Отношение к самоубийству в истории

69

Врачи XIX столетия, исследуя различные аспекты самоубийства, отмечали ряд интересных особенностей суицидального поведения при отдельных формах душевных болезней. При так называемом «мрачном помешательстве» стремление к самоубийству может вызывать или поддерживать сопутствующая соматическая болезнь. При этом те или иные «кризисы» в течение соматических заболеваний могут способствовать исчезновению суицидальных тенденций, связанных с психическим расстройством. Отмечается и своеобразное влияние неудачной попытки самоубийства на течение психического заболевания, когда незавершенный суицид приводит к «перелому» болезни, при этом исчезают и суицидальные тенденции.

Интересное наблюдение было проделано исследователями-суи-цидологами по соотношению ипохондрии и самоубийства. Как пишет П. Ольхин в своей обзорной работе, ипохондрия, несмотря на глубокое угнетение духа, которым она выражается, редко влечет за собой самоубийство. Любовь к жизни у этих больных возрастает вместе с усилением страдания, по поводу которого они советуются с самыми различными врачами, чтобы избавиться от своего воображаемого недуга. «Обыкновенно эти несчастные по нескольку лет твердят, что лишат себя жизни, прежде чем действительно на это решатся». Эти выводы авторов XIX в. подтверждаются и исследованиями нашего времени (Пащенков С. 3., 1974).

Расхождение некоторых статистических показателей в значительной степени объясняется и особенностями материала, и субъективизмом исследователя. Субъективизм в значительной степени может носить профессиональный характер и существенно влиять даже на принципы классификации тех или иных параметров суицидального поведения. Чаще всего исследователи в первую очередь руководствовались уже имеющимся опытом обобщения и анализа того или иного материала.

В 1882 г. вышла книга А. В. Лихачева «Самоубийства в Западной Европе и Европейской России. Опыт сравнительно-статистического исследования» — одна из лучших книг по статистике самоубийств вообще. Автор книги — юрист, занимавший в течение ряда лет должность прокурора Петербургского окружного суда, а затем инспектора Главного тюремного управления,— собрал и обработал огромный статистический материал. А. В. Лихачев достаточно часто ссылается на исследования врачей, в том числе и на основополагающую работу по статистике самоубийств — книгу Энрико Морселли «Самоубийство: исследование по моральной статистике» (Morselli E., 1879), автор которой, врач по профессии, был директором психиатрической лечебницы.

70

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   49

Похожие:

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconН. Н. Ефремов Институт гуманитарных исследований и проблем малочисленных
Когда подобные сказуемые оформляются глаголами или именами других лексико-грамматических групп, конструкциями с указанными падежами...

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconРабочая программа по орксэ модуль «Основы православной культуры»
Фгос ноо на основе программы общеобразовательных учреждений «Основы духовно-нравственной культуры народов России. Основы религиозных...

Ефремов В. С. Основы суицидологии icon«Основы религиозных культур и светской этики» Учебный модуль: Основы православной культуры
Рабочая программа учебного предмета «Основы религиозных культур и светской этики» для 4 класса

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconНазвание программы: Основы религиозных культур и светской этики
Апк иппро в рамках проекта фцро «Основы религиозной культуры светской этики, и авторскими программами по курсу «Основы религиозных...

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconЛекция основы Си++ 9
Б73 Основы программирования на языке Си++: Для студентов физико-математических факультетов педагогических институтов. – Коломна:...

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconЛекция основы си++ 7
Б73 Основы программирования на языке Си++: Для студентов физико-математических факультетов педагогических институтов. Коломна: кгпи,...

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconПрограмма по дисциплине дс. Ф 14
Предмет, задачи, методы, теоретические основы общей и специальной дошкольной педагогики. Нормативно-правовые основы воспитания дошкольников...

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconОсновы рекламы Учебник 2-е издание, переработанное и дополненное Москва
М89 Основы рекламы : учебник / А. Н. Мудров. — 2-е изд перераб и доп. — М. Магистр, 2008. — 397 с ил

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconКурсовая работа По учебной дисциплине «Основы отраслевого менеджмента»
«Основы отраслевого менеджмента» Выдано студенту (студентке) Слободину Виталию группы 3302 12ПМ

Ефремов В. С. Основы суицидологии iconПрограмма курса «Основы квантовой механики и квантовых вычислений»
Экспериментальные основы квантовой механики. Дифракция электронов. Волна де-Бройля

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции