Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить




Скачать 2.82 Mb.
Название Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить
страница 9/23
Дата публикации 18.06.2014
Размер 2.82 Mb.
Тип Документы
literature-edu.ru > Философия > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23

Эмиль-Мишель Чоран

щам. Было ли когда-то это чувство знакомо скептику? Он никогда уже его не испытает, даже если будет молить об этом день и ночь. Он сможет, став по-своему верующим, отречься от прежних насмешек и богохульств, но что до благоговения — он не научится ему никакой ценой: там, где есть место сомнению, нет места благоговению. Ведь для благоговения необходимо некое пространство, как же скептик может ему его предоставить, если он все пору­шил в себе и вокруг? Пожалеем же этого сумрачного все­знайку, оплачем этого проклятого дилетанта.

Если бы достоверность воцарилась на земле и стер­ла всякий след любопытства и тревоги, ничего не изме­нилось бы в судьбе скептицизма. Даже если бы один за другим разрушили его аргументы, он все равно остался бы на своих позициях. Чтобы выбить его из них, потря­сти до основания, пришлось бы обрушиться на его тягу к колебаниям, на его жажду все усложнять: то, на что он нацелен, — не истина, а неуверенность и бесконечное во-прошание. Колебание, которое является его страстью, его приключением, его крестом, будет преобладать во всех его мыслях и делах. И хотя он колеблется между методом и необходимостью, он, тем не менее, будет реагировать на все как фанатик; он не сможет выйти за пределы своих навязчивых идей, ни тем более за пределы самого себя. Бесконечное сомнение парадоксальным образом сделает его пленником замкнутого мира. Как бы не понимая это­го, он будет упорно верить, что его поведение не натал­кивается ни на какие препятствия и не меняется в свя­зи с проявлением малейшей слабости. Отчаянная потреб­ность в неопределенности станет своеобразным недугом, лекарства от которого он не будет искать, поскольку так­же никакая очевидность, даже совершенно неоспоримая и окончательная, не вынудит его перестать сомневаться. Даже если почва уходит у него из-под ног, его это ничуть

84

Портрет цивилизованного человека не тревожит, и он продолжает сомневаться, отчаявшийся и спокойный. Даже если бы стала известна конечная ис­тина, разгаданы все загадки, разрешены все трудности и все тайное стало явным — ничего бы не поколебало его, ничто не заставило бы сойти со своего пути. Все, что уси­ливает его жажду нерешительности, все, что помогает и одновременно мешает ему жить, для него свято. И если его переполняет Безучастность, если он делает из нее ре­альность, обширную, как вселенная, это означает, что она является практическим эквивалентом сомнения, а разве в его глазах оно не обладает авторитетом Безусловного?

Подчиниться чему-либо, раствориться в чем-либо — этим всерьез озабочены все. Но это именно то, от чего отказывается скептик. И при этом он знает, что тот, кто служит, спасен, потому что он сделал выбор, а всякий выбор является вызовом неопределенности, проклятию, бесконечности. Люди нуждаются в точках опоры, они хо­тят иметь твердую убежденность в чем-либо любой це­ной, даже в ущерб истине. И поскольку эта убежденность придает им силы, они не могут без нее обойтись, и, даже если они знают, что она ложная, никакие угрызения со­вести не остановят их в усилиях, направленных на то, чтобы обладать ею.

Зато погоня за сомнением лишает сил и здоровья; ни­какая жизненная необходимость, никакой интерес не ру­ководят им. И если мы встаем на путь сомнений, то, по всей вероятности, толкает нас на него разрушительная сила. А может, это демон, который ничего не забывает, мстит нам за наш отказ сотрудничать с ним? Он приходит в ярость, видя, что мы прекрасно справляемся без его по­мощи, и пытается сбить нас с толку, чтобы мы занялись поиском Неразрешимого с тщанием, которое делает нас невосприимчивыми ни к иллюзии, ни к реальности. Вот

85

Эмиль-Мишель Чоран

почему поиск, на который он нас обрекает, ведет к неми­нуемому падению в пропасть.

До Люцифера, который первым покусился на врож­денную бессознательность, все покоилось на воле Бога. Это не значит, что не было конфликтов, но они не вызы­вали ни разрыва, ни бунта, развертывались пока еще внут­ри изначального единства, которое позже разорвала но­вая и устрашающая сила. Это покушение, неотделимое от падения ангелов, останется главным событием, слу­чившимся до другого падения, падения человека. Когда же он взбунтовался и пал, в истории сознания это ста­ло вторым этапом, а точнее, вторым ударом, нанесенным порядку, учрежденному Богом, и его деянию, порядку и миру, которые, в свою очередь, позднее принялся подры­вать скептик — продукт усталости и разложения, конец пути духа, — поздняя, а может, и конечная версия чело­века. В отличие от двух предшествующих мятежников, скептик пренебрегает бунтом и не собирается опускаться до него; истощив свое возмущение, равно как и амбиции, он выбрался из цикла восстаний, порожденных двойным падением. И отдалился от человека, которого счел уста­ревшим феноменом, совсем так же, как человек отдалил­ся от дьявола, своего учителя, которого упрекал в том, что тот сохранил остатки наивности и иллюзий. В опыте оди­ночества и последствиях отрыва от изначального единст­ва есть своя градация.

Поступок Люцифера, как и поступок Адама, — один имел место до начала Истории, другой открывал ее — представляет основные моменты борьбы, направленной на то, чтобы изолировать Бога и скомпрометировать его вселенную. Эта вселенная была еще миром неосознанно­го счастья в неделимом целом. И мы устремляемся к нему всякий раз, когда ощущаем усталость от бремени двойст­венности, которое обречены нести.

Портрет цивилизованного человека

Великое значение убеждений не должно скрывать от нас их теоретическую уязвимость. Они блекнут, стареют, тогда как сомнения сохраняют неувядаемую свежесть... Способность верить связана с эпохой; аргументы, кото­рые мы ей противопоставляем и которые вооружают нас против возможности к ней присоединиться, бросают вы­зов времени, так что верование продолжает существовать в веках лишь благодаря возражениям, которые когда-то подтачивали его. Нам трудно даже представить, как по­являлись греческие боги, весь этот процесс зарождения страха и поклонения. Зато мы прекрасно понимаем, как стал утрачиваться к ним интерес, а затем возник вопрос об их целесообразности и о самом факте их существования. Критика присуща всем временам; религиозное вдохнове­ние — привилегия лишь некоторых эпох, необычайных и редких. Если требуется немало недомыслия и пьяного угара, чтобы породить бога, то, чтобы убить его, нужно только немного внимания. Это небольшое усилие, на ка­кое стала так щедра Европа, начиная с эпохи Возрожде­ния. Что же удивительного в том, что мы завидуем тем грандиозным моментам истории, когда происходило за­рождение абсолюта?

После длительного близкого общения с сомнением вам становится свойственна особая форма гордыни: вы не считаете, что являетесь более одаренным, чем другие, а лишь полагаете, что вы менее наивны, чем они. Пусть даже вам известно, что тот или иной человек наделен спо­собностями или знаниями, рядом с которыми ваши спо­собности и знания мало чего стоят, вы все равно буде­те считать его неспособным постичь главное, увязшим в мелочах. Даже если он пережил многочисленные и не­вероятные испытания, вам все равно будет казаться, что ему не удалось приобрести то единственно важное зна­ние о людях и вещах, которым обладаете вы. Он дитя, и

86

87

Эмиль-Мишель Чоран

все остальные — тоже дети, неспособные видеть то, что увидели вы, самый проницательный из смертных, без ка­ких-либо иллюзий относящийся к другим и себе. И все же одну иллюзию вы невольно сохраните: упорную, неиско­ренимую иллюзию того, что у вас нет никаких иллюзий. Никто не сможет лишить вас ее, ибо никто в ваших гла­зах не обладает способностью быть столь же свободным от всего, как вы. И перед лицом одураченного мира вы бу­дете ощущать себя одиноким, сознавая, что в результате вы ничего ни для кого не сможете сделать, как никто ни­чего не сможет сделать для вас.

Чем сильнее мы чувствуем свою незначительность, тем больше презираем других, — они вовсе перестают существовать для нас, когда мы понимаем свою ничтож­ность. Мы приписываем реальность другому только в той мере, в какой открываем ее в себе. Когда мы уже не мо­жем заблуждаться относительно самих себя, мы делаем­ся неспособными даже к малой доле слепоты и велико­душия, которая только и могла бы спасти существование нам подобных. Достигнув такого уровня проницательно­сти, не испытывая более угрызений совести по отноше­нию к другим, мы отождествляем их с марионетками, не­способными подняться над собой, чтобы лицезреть свою ничтожность. Стоит ли в таком случае обращать внима­ние на то, что говорят и делают другие?

Через людей достается здесь и богам: они существу­ют лишь в той мере, в которой мы обретаем принцип су­ществования в самих себе. Как только этот принцип по­колеблется, контакт с ними будет уже невозможен; им не­чего нам дать, нам нечего им предложить. По многу раз и подолгу обращаясь к ним, мы теперь отталкиваем их, забываем и навечно остаемся перед ними с пустыми ру­ками. Они тоже марионетки, как и нам подобные, как мы сами.

88

Портрет цивилизованного человека

Презрение, которое предполагает сговор с убежден­ностью, или по крайней мере наличие позиции, скептик должен был бы себе запретить. К сожалению, он не де­лает этого и даже смотрит свысока на того, кто не хочет презирать. Претендуя на победу над всем, он не смог одо­леть свою гордыню и ее неприятные последствия. Стои­ло ли множить сомнения и отказы, чтобы прийти в конце концов в это зависимое и болезненное состояние? Про­ницательность, которой он так гордится, — его истинный враг: она не пробуждает его к небытию, а лишь дает ему возможность осознать небытие, чтобы крепче его к нему приковать. И он не сможет больше от этого избавиться, он будет служить ему, будет пленником на пороге освобож­дения, навсегда несвободным от ирреальности.

Желание и ужас славы

Если бы любой из нас захотел признаться, какое у него самое заветное желание, то, которое вдохновляет все его помыслы и свершения, он сказал бы: «Я хочу, чтобы меня похвалили». Но никто не признается в этом откры­то, ибо менее постыдно совершить мерзкий поступок, чем объявить открыто о столь жалкой и унизительной сла­бости, порожденной чувством одиночества и неуверен­ности, от которых страдают в равной мере и неудачни­ки и счастливцы. Никто не уверен ни в том, что собой представляет, ни в том, что делает. Хоть мы и гордимся сверх меры нашими заслугами, нас гложет беспокойство, и, чтобы преодолеть его, мы готовы принять на веру лю­бой обман и стремимся получить одобрение откуда угод­но и от кого угодно. Внимательный человек не может не заметить мольбу во взгляде у того, кто закончил какое-то дело или произведение или просто поглощен каким-то

89

Эмиль-Мишель Чоран

занятием. Эта слабость универсальна; и если Бог, кажет­ся, свободен от нее, то потому лишь, что, закончив тво­рение, не мог из-за отсутствия свидетелей ждать похвал. Правда, он сам их себе расточал, причем в конце каждо­го дня творения!

Точно так же, как каждый, чтобы сделать себе имя, стремится обогнать других, человек в самом начале сво­его бытия, должно быть, уже смутно ощущал желание за­тмить животных, самоутвердиться, блистать во что бы то ни стало. Нарушив равновесие, что стало истоком амби­ций, а то и жизненной энергии, человек стал состязаться со всеми живыми существами, а в итоге и с самим собой из-за безумного стремления к превышению своих возмож­ностей, которое, усилившись, позднее стало определять его сущность. Он, единственный в своем естественном состоянии, захотел быть значительным; именно он, един­ственный из всех живых существ, возненавидел аноним­ность и постарался из нее выйти. Показать, сколь много­го он стоит, было и остается его мечтой. Трудно поверить, что он пожертвовал раем ради простого желания познать добро и зло; зато легко представить себе, что он рискнул всем, чтобы стать хоть кем-то. Внесем поправку в Книгу Бытия: если человек погубил свое изначальное счастье, то не столько из-за тяги к знанию, сколько из стремления к славе. Как только он ощутил ее соблазн, он перешел на сторону дьявола. Действительно, в славе есть что-то са­танинское как по существу, так и во внешних ее проявле­ниях. Из-за нее самый одаренный из ангелов кончил тем, что стал авантюристом, и не один святой превратился в паяца. Те, кто познал ее или просто приблизился к ней, не могут от нее отказаться и, ради того чтобы остаться в ее тенетах, не отступят ни перед какой низостью и под­лостью. Если человек не может спасти душу, он надеет­ся, по крайней мере, спасти свое имя. Узурпатор, стремя-

90

Портрет цивилизованного человека

щийся обеспечить себе совершенно особое положение в мире, не смог бы этого добиться, если бы не испытывал навязчивого желания заставить говорить о себе, если бы не был подвержен мании медных труб. Если бы такая ма­ния овладела каким-нибудь животным, на какой бы стадии развития оно ни находилось, животное это стремительно эволюционировало бы в сторону очеловечивания.

Что, если желание славы покинет вас? С ним уйдут те муки, которые подстрекают, заставляют что-то создавать, реализовывать себя, выходить за свои рамки; как толь­ко они исчезнут, вы будете довольствоваться тем, что вы есть, вернетесь в собственные границы, и стремление к превосходству и величию будет побеждено и уничтоже­но. Ускользнув от власти змия, вы не сохраните и следа былого соблазна, того стигмата, который отличал вас от других созданий. Но будете ли вы тогда человеком? Ско­рее, мыслящим растением.

Теологи, отождествляя Бога с чистым духом, показали тем самым, что не имели никакого представления о про­цессе творения, о делании в целом. Дух как таковой не способен производить; он предполагает, но, дабы осущест­вить его планы, нужно, чтобы возникла нечистая энергия, которая бы привела все в движение. Слаб именно дух, не плоть, и он становится сильным, только когда бывает ох­вачен странной жаждой, влечением, заслуживающим осу­ждения. Чем более сомнительна страсть, тем лучше она защищает того, кто ей подвластен, от опасности создавать фальшивые или нежизненные творения. А если над ним довлеют корыстолюбие, зависть, тщеславие? Вместо того чтобы порицать, нужно похвалить его за это; чем бы он был без этих страстей? Почти ничем, то есть чистым ду­хом, точнее говоря, ангелом; а ангел в принципе беспло­ден и бездеятелен, как свет, в котором он существует и который ничего не порождает, будучи лишенным той тем-

91

Эмиль-Мишель Чоран

ной и тайной основы, которая присутствует в любом про­явлении жизни. Бог выглядит более оснащенным, ибо он преисполнен тьмы: без ее динамического несовершенства он остался бы бездеятельным и отсутствующим, неспо­собным сыграть свою роль. Тьме он обязан всем, включая свое бытие. Ничто из того, что плодотворно и подлинно, не является целиком светлым и, безусловно, почтенным. Сказать о каком-нибудь поэте, по поводу той или иной его слабости, что это — «пятно на его гении» — значит во­все не понимать скрытой пружины и тайны, если не та­ланта, то, уж во всяком случае, его «творческой продук­тивности». Любое творчество, каким бы высоким ни был его уровень, возникает из непосредственной реальности и отмечено ею: никто не создает в абсолюте или пустоте. Мы заперты в человеческом мире, если мы вырвемся из него, то для чего и для кого мы будем творить? Чем боль­ше нас интересует человек, тем больше перестают инте­ресовать люди, однако мы действуем именно ради них и ради мнения, которое у них о нас складывается, а дока­зательством этому может служить та невероятная власть, которую имеет лесть над умами, и грубыми и утонченны­ми. Было бы ошибкой считать, что лесть не действует на одинокого человека; на деле он к ней более чувствителен, чем думают, поскольку, редко испытывая на себе воздей­ствие этого сладкого яда, он не знает, как от него защи­титься. Каким бы пресыщенным он ни был, комплимен­ты он игнорировать не может. Поскольку он не так час­то их выслушивает, у него нет к ним привычки; и если представляется возможность их заслужить, он принима­ет их с отвратительной мальчишеской жадностью. Опыт­ный во многом, здесь он новичок. Нужно, однако, сказать в его оправдание, что всякий комплимент оказывает физи­ческое воздействие, он вызывает сладостную дрожь, кото­рую никто не смог бы приглушить или даже подавить, не
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   23

Похожие:

Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Укрепление законности и борьба с преступностью
Тем не менее, последствия преступления играют не последнюю роль при квалификации деяния и назначении на­казания. Вот, пожалуй, и...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon О Духоведении, Евангелии и будущем Человечества в качестве введения...
Его, конечно, трудно понять, и поэтому пройдет еще некоторое время, пока люди снова будут его постигать. Осенью 1808 г. Гегель был...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon История, Археология, Этнография
Религия шаманизм наследие охотничьего периода. Монголы-звероловы. Установить, кто был монголом, кто тюрком, кто тунгусом пока трудно....
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Миротворчество нравственная миссия воина
Особенно остро она воспринимается теми, кто выбирает путь воина. Как воспитывать будущего военного человека? Какие жизненные цели...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Русская литература XIX века Жена поэта
Трудно найти не только в русской, но и во всей мировой истории женщину, которая оставила бы такой неизгладимый след в людской памяти,...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Важное примечание
Единственная причина, по которой человек прекращает изучение предмета, не понимает о чем идет речь или просто не в состоянии учиться...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Альковные секреты шеф-поваров (The Bedroom Secrets of the Master Chefs)
И однажды ненависть, бушующая в душе Дэнни, позволяет ему наложить на недруга чудовищное заклятие. Его не избыть ни магией, ни медициной....
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon 01. Чувство Парижа. Ориентация Париж никогда не кончается, и каждый,...
Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были, и как бы он ни изменился, как бы трудно или легко ни было попасть туда. Париж стоит...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Биография Александра Сергеевича Пушкина ярка и насыщенна, его жизнеописанию...
Наоборот, эта памятная дата трагична, ведь в этот день в 1837 году скончался А. С. Пушкин – величайший российский поэт, имя и творчество...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Эрудит-Марафон Учащихся «эму-специалист 2013» литературное чтение
Библиотека Сказочной Австралии расширяется и развивается. Библиотекарь Сумчатый Крот решил, что ему необходим помощник. Он просит...
Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции