Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить




Скачать 2.82 Mb.
Название Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить
страница 8/23
Дата публикации 18.06.2014
Размер 2.82 Mb.
Тип Документы
literature-edu.ru > Философия > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23

73

Эмиль-Мишель Чоран

человечеству для достойного конца! Но если это едва дос­тупно отдельным индивидам, то никоим образом не мо­жет быть доступно толпе, едва способной подняться до простого отрицания.

Поскольку сомнение обнаруживает свою несовмес­тимость с жизнью, скептик — этот последовательный и упрямый живой труп — заканчивает свою карьеру таким поражением, которому невозможно найти аналога в дру­гих проявлениях интеллектуальной жизни. Взбешенный оттого, что стремился быть оригинальным и утвердиться в этом состоянии, он станет мечтать о безликости, ано­нимности, и с этим, наиболее обескураживающим из всех парадоксов, он столкнется как раз тогда, когда утратит всякую близость с кем бы и чем бы то ни было. Сооб­разовываться с обыденным — все, чего он желает в этот момент своего падения, сводя мудрость к конформизму, а спасение к осознанной иллюзии, или, иначе говоря, к иллюзии, постулированной принятием внешних видимо-стей такими, какие они есть. Но он забывает, что к види-мостям обращаются лишь тогда, когда зрение утрачено настолько, чтобы путать их с реальностью, когда нахо­дишься во власти наивных иллюзий, о которых неизвест­но, что они — иллюзии, иллюзий общедоступных, кото­рые ускользают только от него одного. Вместо того чтобы смириться с этим, он — враг лжи в философии — при­мется мошенничать в практической жизни, убежденный, что, благодаря маскировке и хитрости, сумеет не выде­ляться из числа других смертных, которым будет напрас­но подражать, поскольку всякое действие вынуждает его сражаться против тысячи причин, по которым он не мо­жет его осуществить. Каждое, даже самое незначитель­ное действие будет тщательно обдумываться и станет ре­зультатом внутреннего напряжения и определенной стра-

74

Портрет цивилизованного человека

тегии, как если бы каждое мгновение бытия ему нужно было брать штурмом в силу того, что он не способен от­дать себя во власть естественного хода вещей. Разъяв бы­тие, он тужится и бьется в тщетной надежде вновь вос­становить его целостность. Его совесть погублена, как у Макбета; он тоже убил сон, в котором мирно почивали убеждения. Пробудившись, они преследуют и тревожат его; они действительно его тревожат, но, поскольку он никогда не опускается до угрызений совести, он созерца­ет шествие своих жертв с болезненной неприязнью, смяг­ченной иронией. Какое ему дело теперь до этих призра­ков? Отторженный от своих деяний и злодеяний, он при­шел к внутреннему освобождению, но это освобождение без спасения, прелюдия к опыту полной опустошенности, к которой он приблизился вплотную, когда, засомневав­шись в своих сомнениях, стал сомневаться в самом себе и своей значимости и даже ненавидеть себя, когда пере­стал верить в свою миссию разрушителя. Порвав послед­нюю нить, связывавшую его с самим собой, без которой невозможно даже саморазрушение, он будет искать при­бежище в своей исконной свободе, в этом начале начал, существовавшем еще до разногласий между материей и зародышем, свойственных всем живым существам, от на­секомого до самого беспокойного из млекопитающих. По­скольку ни жизнь ни смерть не возбуждают больше раз>м скептика, он менее реален, чем те бесплотные тени, чье­му порицанию он подвергся. И нет больше такого сюже­та, который мог бы увлечь его или который он стремил­ся бы возвысить до уровня проблемы или бедствия. От­сутствие любопытства достигает у него такого размаха, что граничит с лишением всего, с небытием более пус­тотным, чем то, которым гордятся или на которое сетуют мистики после странствований через «пустыню» к свято-

75

Эмиль-Мишель Чоран

сти. В разгар полного отупения его беспокоит только одна мысль, один вопрос, глупый, смешной, навязчивый: «Что делал Бог, когда ничего не делал? На что употреблял он до начала Творения свой нескончаемый досуг?» Если он говорит с ним, как равный с равным, значит, оба они на­ходятся на одном и том же уровне стагнации и бесполез­ности. Когда чувства скептика увядают из-за отсутствия объекта, который мог бы их вызвать, а разум утрачивает активность из-за страха перед необходимостью выносить суждения, ему не к кому больше обращаться, кроме не­творца, на которого он похож, с которым смешивает себя и для которого Все, неотделимое от Ничего, представля­ет собой пространство, где, бесплодный и обессиленный, он только и может состояться и отдохнуть.

Рядом со строгим, если хотите, ортодоксальным скеп­тиком, чей жалкий и в то же время величественный конец мы только что видели, существует также другой, каприз­ный еретик, который впадает в сомнение лишь время от времени и потому в состоянии обдумывать его до конца и делать окончательные выводы. Ему также знакомы отказ от суждений и исчезновение чувств, но только в момент кризиса; кризис же переносится им в область неопреде­ленного, где он видит себя с нетерпением ищущим зна­чение, которое, кажется, никогда не было ей свойственно. Вырываясь за пределы апорий, в которых прозябал его ум, от оцепенения он переходит к ликованию, поднимается до такого неистового энтузиазма, который мог бы одушевить и камень, если бы в этом была нужда. Нигде нет ничего прочного, все преображается и исчезает; он один остает­ся перед лицом торжествующей пустоты. Не связанный ограничениями ни внешнего мира, ни рассудка, он так­же сопоставляет себя с Богом, который на этот раз будет сверхактивным, склонным к крайностям, хмельным, пре-

76

Портрет цивилизованного человека

бывающим в творческом трансе. Наш скептик постарает­ся прибрать к рукам привилегии Бога под воздействием внезапного всеведения, чудесного мгновения, когда воз­можное, покидая Будущее, явится, чтобы раствориться в настоящем, увеличить его, растянув до предела.

Дойдя до этого, наш скептик, sui generis1, ничего так не боится, как пережить еще один кризис. Правда, ему хотя бы дозволительно извне рассмотреть сомнение, ко­торое он временно преодолел, в отличие от того скеп­тика, который погряз в нем навсегда. От последнего его выгодно отличает также открытость для различного рода опытов, особенно опытов религиозно настроенных умов, которые с выгодой для себя используют сомнение, дела­ют из него временный ад в качестве необходимого эта­па на пути к абсолюту, где и надлежит бросить якорь. Это — предатели скептицизма, примеру которых он хо­тел бы следовать: в той мере, в какой ему это удавалось, он замечал, что уничтожение чувств не обязательно за­водит в тупик. Когда Сарипутта, ученик Будды, восклик­нул: «Нирвана — это счастье!» — и когда ему возразили, что не может быть счастья там, где нет чувств, Сарипут­та ответил: «Счастье как раз в том, чтобы ничего не чув­ствовать». Этот парадокс не является больше парадоксом для того, кто, несмотря на свои злоключения и горький опыт, имеет еще в запасе достаточно сил, чтобы подклю­читься к бытию на грани пустоты и хоть на краткое мгно­вение победить эту тягу к ирреальности, из которой ис­ходит неоспоримая ясность сомнения, противопоставить которой можно лишь сверхрациональные очевидности, порожденные другой тягой, тягой к реальности. Тем не менее, при проявлении малейшей слабости повторяется все тот же мотив: «Почему так, а не эдак?» — и настой-

1 Своеобразный (лат.). — Примеч. перев.

77

Эмиль-Мишель Чоран

чивость, с которой он повторяется и мусолится, бросает сознание в проклятую вневременность, в застывшее ста­новление, тогда как любое «да» и даже «нет» делают его частью субстанции Времени, из которой они исходят и о которой возвещают.

Любое утверждение и тем более любое верование проистекает из варварской основы, которую большинст­во, даже подавляющее большинство людей, к счастью, со­хранили и которую только скептик — имеется в виду под­линный, последовательный скептик — утратил или унич­тожил, сохранив от нее лишь жалкие остатки, слишком слабые, чтобы влиять на его поведение и ход его мыслей. Вот почему, несмотря на то что отдельные скептики по­являются в каждую эпоху, скептицизм как исторический феномен встречается лишь в такие времена, когда циви­лизация теряет свою «душу», в том смысле, который дал этому слову Платон: «То, что поступает добровольно». В отсутствие принципа движения встает вопрос: «Име­ет ли эта цивилизация настоящее и особенно будущее?» Подобно тому как скептик, утомленный своей подрывной работой, терпел такое же поражение, какое перед тем сам нанес убеждениям, так и цивилизация, разрушив свои цен­ности, рушится вместе с ними и приходит в полный упа­док, и варварство тогда является единственным спасени­ем, как об этом свидетельствует обращение, направленное Сальвиеном римлянам в начале V в.: «Нет у вас ни одно­го чистого города, кроме тех, где живут варвары». В дан­ном случае речь шла, должно быть, не столько о распутст­ве, сколько о смятении умов. Нечистые нравы, распущен­ность вполне сочетаются с цивилизацией или, во всяком случае, цивилизация мирится с ними. Но смятенное со­стояние духа, распространяясь, угрожает существованию цивилизации, и она обращается к тем, кто оказался не под-

78

Портрет цивилизованного человека

вержен ему и уцелел. И вот тогда-то варварство начина­ет казаться соблазнительным, привлекать и тонкие умы, и умы, сбитые с толку, — все они завидуют варварам и восхищаются ими, порой откровенно, но чаще тайком, и желают, не признаваясь в этом самим себе, стать их ра­бами. То, что они боятся варварства, бесспорно; но этот страх, далеко не спасительный, напротив, готовит их к будущему подчинению, ослабляет, парализует волю и за­водит все глубже в тупик. В этом случае полное отрече­ние, которое является для них единственным выходом, влечет за собой отказ не столько от суждений, сколько от волевых усилий и являет собой не столько несостоятель­ность разума, сколько болезненное поражение организма. На этом этапе скептицизм неотделим от физиологической неполноценности. Крепкий организм не принимает его, а немощный поддается и подчиняется. Пожелает ли он от­делаться от него потом? Поскольку слабому организму собственными силами это сделать не удается, он попро­сит помощи у варвара, ибо его назначение — не решать, но упразднять проблемы, а вместе с ними обостренное сознание, которое неотделимо от них и которое изнуряет слабый ум, даже если он отказался от всякого умозрения. Дело в том, что в этом сознании продолжает жить болез­ненная и неистребимая потребность, которая предшеству­ет любым теоретическим исканиям, потребность слабака, спешащего испытывать сразу тоску, страдание и фрустра­цию, потребность быть жестоким, но не по отношению к другому, а по отношению к самому себе. Разум же, вме­сто того чтобы утихомирить его, становится орудием пыт­ки: он подсказывает ему аргументы против самого себя, оправдывает его желание саморазрушаться, льстя ему, де­лает все, чтобы превратить его жизнь в ад. И слабый че-

79

Эмиль-Мишель Чоран

ловек торопит своего врага, чтобы тот пришел и освобо­дил его от этой последней муки.

Феномен варварства, который неизбежно появляется на некоторых поворотах истории, может быть и зло, но зло необходимое; к тому же методы, которые используют­ся, чтобы бороться с ним, ускоряют его приход, посколь­ку, чтобы быть действенными, они должны быть жесто­кими. Это то, на что цивилизация идти не хочет, но, даже если бы и хотела, ей не удалось бы этого достигнуть из-за отсутствия силы. Самое лучшее, что ей остается, коль скоро она находится в упадке, это пресмыкаться перед варваром; у нее это, впрочем, и не вызывает отвращения, ибо она слишком хорошо знает, что варвар представля­ет, воплощает будущее. Ностальгия по варварству — по­следнее слово цивилизации; она же — и последнее сло­во скептицизма.

По завершении эпохи о чем еще может мечтать разум, освобожденный от всех иллюзий, кроме как о том счастье, которым обладают невежи, делающие ставку только на возможное и погрязшие в нем? Неспособный теперь ни защищать сомнения, которых он больше не высказывает, ни поддерживать нарождающиеся догмы, которые прези­рает, он приветствует как высшую форму замены интел­лектуальной жизни проявления неопровержимой силы ин­стинкта: Грек склоняется перед Римлянином, тот, в свою очередь, склонится перед Германцем, подчиняясь безжа­лостному закону, который сегодня история иллюстриру­ет более старательно, чем в начале нашей эры. Неравен бой между теми народами, которые рассуждают, и теми, которые безмолвствуют, тем более что первые, истратив жизненную силу на словесные выкрутасы, не могут усто­ять перед суровостью и безмолвием вторых. Если это вер­но по отношению к народу, то что сказать об отдельном индивиде, в особенности о скептике? Поэтому не стоит



Портрет цивилизованного человека

удивляться при виде того, как он, сама утонченность, до­веденная до крайности одиночеством, глубины которого ему довелось познать, начинает выдавать себя за друга, а то и сообщника диких орд.

Можно ли считать демона скептиком?

Самые ужасные деяния, в которых обвиняют демо­на, кажутся менее вредными по своим результатам, чем скептицизм, когда он перестает быть игрой и становит­ся навязчивой идеей. Разрушать — значит действовать, то есть это творчество со знаком минус, особый способ про­являть свою причастность к тому, что существует. В ка­честве агента небытия Зло вполне вписывается в практи­ку бытия, следовательно, оно необходимо и выполняет не просто важную, но жизненно важную функцию.

А чему служит сомнение? Какой необходимости оно отвечает? Кто нуждается в нем, кроме самого сомневаю­щегося? Будучи беспричинным недугом, унынием в чис­том виде, сомнение не отвечает никакой из насущных по­требностей живого существа. Нет никакого смысла в том, чтобы все ставить под вопрос, сомневаться даже во сне.

Чтобы добиться своих целей, демон — дух догмати­ческий — использует иногда уловки и приемы скептициз­ма, желая заставить поверить, что ни к чему не причастеь, он симулирует сомнение и при случае использует его как вспомогательное средство. Хотя демон отлично знает, что такое сомнение, тем не менее оно ему не нравится, он сам опасается его до такой степени, что совсем не убежден, что хочет внушать или навязывать его своим жертвам.

Трагедия сомневающегося глубже трагедии отрицаю­щего по той причине, что жить без цели хуже, чем жить ради дурной цели. В самом деле, скептику неведома ни-

81

Эмиль-Мишель Чоран

какая цель: для него все цели одинаково хрупки и ни­чтожны, как же тут выбрать? Зато отрицание представля­ет собой целую программу. Оно может занять и даже на­полнить существование самого требовательного человека, не говоря уж о том, что отрицать — красиво, особенно в пику Господу Богу: отрицание небессодержательно, оно полно беспокоящего и агрессивного смысла. И если спа­сение можно обрести через действие, то отрицание уже само есть спасение, преследование некой цели, исполне­ние определенной роли. Можно понять, почему скептик, сожалея, что встал на тернистый путь, завидует демону; дело в том, что отрицанию, несмотря на ограничения, ко­торые оно подразумевает, ничто не помешает быть источ­ником деятельности или убежденности: когда отрицают, знают, чего хотят; когда сомневаются, в конце концов те­ряют это знание.

Печаль — главное препятствие нашему покою — не­выраженное скольжение, пассивный разрыв с бытием, от­рицание, неясное самому себе, а потому неспособное пре­вратиться в утверждение или сомнение. Печаль прекрасно соответствует нашим болезненным слабостям, а еще боль­ше пристала демону, который, измученный отрицанием, внезапно бы понял, что не может найти себе применения. Не веря более в зло и ни в коей мере не склонный всту­пать в сделку с добром, он, самый пылкий из всех пад­ших, оказался бы лишенным и дела жизни, и веры, не­способным вредить, измученным хаосом, отщепенцем, ли­шенным утешений сарказма. Если печаль ассоциируется с упраздненным адом, это потому, что в ней есть что-то от злости, готовой отступить, смягченной и резонирующей, отказывающейся действовать против кого бы то ни было, кроме самой себя. Она лишает будущее страсти, вынуж­дает его сдерживать свою ярость, обратить ее на себя и успокоиться через саморазрушение.

82

Портрет цивилизованного человека

Утверждение и отрицание не имеют качественных различий, переход от одного к другому естествен и ле­гок. Но едва человек встает на путь сомнения, он уже не может легко и естественно возвратиться к уверенности, связанной с тем или с другим. Он оказывается лишен воз­можности действовать, бороться за что бы то ни было; бо­лее того, он будет отказываться от любого действия и при необходимости прекратит их, даже не начав действовать. Скептик, к великому сожалению демона, — это человек, ни к чему не пригодный по определению. Он не клюет ни на какие приманки и ни на чем не сосредоточивается; разрыв между ним и миром углубляется с каждым собы­тием и с каждой проблемой, которую ему предстоит ре­шить. Его объявили дилетантом, потому что ему нравится все умалять; в действительности он ничего не умаляет, он просто все расставляет на свои места. Удовольствия и го­рести мы испытываем благодаря тому, что преувеличива­ем значение нашего опыта. Скептик будет лезть из кожи вон, чтобы навести порядок не только в своих суждениях, что нетрудно сделать, но и в своих чувствах, что сделать гораздо сложнее. Этим самым он обнаруживает пределы возможного и свою неполноценность, если не сказать фри­вольность, ибо только сладострастие страдания обраща­ет существование в судьбу. Куда поместить скептика, если его нельзя причислить ни к серьезным, ни к легковесным умам? Бесспорно, он находится между теми и другими, в том промежуточном положении, которое не дает ему на чем-либо остановиться, так как в его глазах ничто — ни объект, ни бытие — не имеет признаков реальности. Все, чего ему не хватает и о чем он не ведает, — это благого­вение — единственное чувство, которое может спасти и видимость и абсолют. Поскольку этому чувству чужд ана­лиз, оно ничего не может умалить. Для благоговения все имеет значение, оно прилипает и прочно пристает к ве-

83
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   23

Похожие:

Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Укрепление законности и борьба с преступностью
Тем не менее, последствия преступления играют не последнюю роль при квалификации деяния и назначении на­казания. Вот, пожалуй, и...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon О Духоведении, Евангелии и будущем Человечества в качестве введения...
Его, конечно, трудно понять, и поэтому пройдет еще некоторое время, пока люди снова будут его постигать. Осенью 1808 г. Гегель был...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon История, Археология, Этнография
Религия шаманизм наследие охотничьего периода. Монголы-звероловы. Установить, кто был монголом, кто тюрком, кто тунгусом пока трудно....
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Миротворчество нравственная миссия воина
Особенно остро она воспринимается теми, кто выбирает путь воина. Как воспитывать будущего военного человека? Какие жизненные цели...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Русская литература XIX века Жена поэта
Трудно найти не только в русской, но и во всей мировой истории женщину, которая оставила бы такой неизгладимый след в людской памяти,...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Важное примечание
Единственная причина, по которой человек прекращает изучение предмета, не понимает о чем идет речь или просто не в состоянии учиться...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Альковные секреты шеф-поваров (The Bedroom Secrets of the Master Chefs)
И однажды ненависть, бушующая в душе Дэнни, позволяет ему наложить на недруга чудовищное заклятие. Его не избыть ни магией, ни медициной....
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon 01. Чувство Парижа. Ориентация Париж никогда не кончается, и каждый,...
Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были, и как бы он ни изменился, как бы трудно или легко ни было попасть туда. Париж стоит...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Биография Александра Сергеевича Пушкина ярка и насыщенна, его жизнеописанию...
Наоборот, эта памятная дата трагична, ведь в этот день в 1837 году скончался А. С. Пушкин – величайший российский поэт, имя и творчество...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Эрудит-Марафон Учащихся «эму-специалист 2013» литературное чтение
Библиотека Сказочной Австралии расширяется и развивается. Библиотекарь Сумчатый Крот решил, что ему необходим помощник. Он просит...
Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции