Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить




Скачать 2.82 Mb.
Название Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить
страница 6/23
Дата публикации 18.06.2014
Размер 2.82 Mb.
Тип Документы
literature-edu.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

55

Эмиль-Мишель Чоран

только речь заходит об умении жить, секрет которого ут­рачен за две тысячи лет сверхъестественного и конвуль­сивного милосердия. Мы возвращаемся к ним, к их урав­новешенности и приветливости, едва спадает с нас иссту­пление, которое привило нам христианство. Любопытство, которое они в нас порождают, соответствует отступлению нервной горячки и переходу к выздоровлению. И еще мы возвращаемся к ним потому, что расстояние, отделяющее их от мира, оказывается протяженнее самого мира, и они предлагают нам такую форму отрешенности, какую мы напрасно искали бы у святых.

Превращая нас в фанатиков, христианство помимо своей воли готовило нас к тому, чтобы мы разродились ци­вилизацией, жертвой которой оно само и стало: не благо­даря ли ему у нас появилось слишком много потребностей и слишком много запросов? Эти запросы и потребности, сугубо внутренние поначалу, стали видоизменяться и об­ращаться к внешней среде, а рвение, порождавшее столь­ко внезапно невостребованных молитв, не имея возмож­ности ни исчезнуть куда-нибудь, ни остаться без употреби ления, оказалось вынужденным перейти на службу новым богам, творя при этом символы, согласовывающиеся с их ничтожеством. В результате мы получили подделку бес­конечности, получили абсолют без метафизического из­мерения и за отсутствием экстаза получили скорость. Эта громыхающая железная громада, олицетворение нашей непоседливости, и призраки, которые ею управляют, это шествие машин, эта процессия одержимых! Куда их вле­чет, что они ищут? Какой ветер безумия гонит их? Всякий раз, когда я решаю отпустить им их грехи и у меня воз­никают сомнения насчет законности отвращения и ужаса, которые они мне внушают, мне достаточно бывает вспом­нить сельские дороги в воскресный день, и зрелище этой моторизованной нечисти укрепляет меня в моих чувствах.

56

Портрет цивилизованного человека

Пешочком уже не походишь, пешеход среди этих парали­тиков за рулем выглядит недоумком или изгоем: скоро, наверное, он будет казаться монстром. Нет больше кон­такта с землей, все, что с ней связано, стало для нас чу­ждым и непостижимым. Утратив всякие корни, а поми­мо этого и способность переносить пыль и грязь, мы по­рвали не только с внутренней сущностью вещей, но даже и с их внешней оболочкой. Цивилизация на этой стадии развития могла бы показаться каким-то пактом с дьяво­лом, если бы у человека была душа, которую еще можно было бы заложить.

Неужели все эти машины на самом деле были изо­бретены, чтобы «выиграть время»? Более беспомощный и более обделенный природой, чем троглодит, цивилизо­ванный человек ни на одно мгновение уже не принадле­жит себе; даже его досуг лихорадочен и тягостен: каторж­ник в отпуске, впадающий в мрачное состояние от безде­лья и кошмара пляжей. Когда вспоминаешь про страны, где праздность была обязательной нормой, где все преус­певали в этом, трудно принять мир, в котором никто не умеет ни по-настоящему наслаждаться, ни даже дышать. Можно ли считать человеком существо, предавшее себя во власть часов? И имеет ли человек право называться сво­бодным, если нам известно, что, освободившись от всех форм рабства, он сохранил главную? Находясь во власти времени, которое насыщается и жиреет за счет его суб­станции, человек изнуряет и изводит себя, стремясь обес­печить процветание то ли паразита, то ли тирана. Абсо­лютно запрограммированный, несмотря на все свое бе­зумие, он вообразил, что забот и хлопот будет меньше, если, под видом разных «программ», ему удастся облаго­детельствовать «слаборазвитые» народы, которые он уп­рекает в том, что они «не идут в ногу с эпохой», то есть не участвуют в его головокружительной гонке. Чтобы по-

57

Эмиль-Мишель Чоран

будить их к такому участию, он поделится с ними ядом тревоги и не оставит в покое, пока не заметит у них те же симптомы суетливого беспокойства. Для того чтобы осуществить свою мечту о человечестве, задыхающемся от быстрого бега, растерянном и считающем минуты, он объездит все континенты в поисках новых жертв, на ко­торые изольет свои чрезмерные лихорадочность и неве­жество. Глядя на него, начинаешь лучше понимать под­линную природу ада: не место ли это, где навечно приго­варивают жить во времени?

Напрасно мы пытаемся подчинить себе мир и присво­ить его. До тех пор, пока мы не победим время, мы пребу­дем рабами. Но эта победа возможна лишь в случае отказа от прежних завоеваний, а к такой добродетели нас делают непригодными наши достижения, и чем больше их ста­новится, тем сильнее становится гнет. Цивилизация учит нас, как овладевать вещами, в то время как она должна была бы учить нас искусству освобождаться от них, ибо нет ни свободы, ни «подлинной жизни» без знания, как освобождаться от того, чем владеешь. Я овладеваю каким-то предметом, считая себя его хозяином; в действитель­ности я — раб этой вещи, я также раб и того инструмен­та, который создал и которым пользуюсь. Нет ни одного достижения, которое не означало бы еще одной цепи, нет ни одного фактора могущества, который не стал бы при­чиной слабости. Мы не обладаем ни одним даром, кото­рый не способствовал бы нашему закабалению. Ум, ко­торый возвышается над другими умами, менее свободен, чем они; скованный рамками своих возможностей и амби­ций, пленник своих талантов, он взращивает их в ущерб себе и делает всеобщим достоянием ценой собственного спасения. Никто и ничто не может освободиться, претен­дуя стать кем-то или чем-то. Все, чем мы владеем и что производим, все, что накладывается на наше естество или

58

Портрет цивилизованного человека

как-то воздействует на него, извращает и душит нас. Ка­ким заблуждением, какой глубокой раной оказалось наше бытие, в то время как мы могли оставаться вне его, пребы­вая в виртуальном измерении и оставаясь неуязвимыми! Никто не может прийти в себя от несчастья быть рожден­ным, это зияющая рана всех живущих. И все же надеж­да, что она когда-нибудь затянется, позволяет нам прини­мать жизнь и сносить все испытания. Но годы проходят, а рана не заживает.

Чем больше выявляется особенностей у цивилизации, чем больше она усложняется, тем сильнее мы проклина­ем узы, которые связывают нас с ней. По словам Соловь­ева, она подойдет к своему концу (что будет, по мнению русского философа, концом всего) в самый разгар «наибо­лее утонченного века». Известно, что цивилизация нико­гда не находилась до такой степени под угрозой и не вы­зывала столько ненависти, как в эпохи, когда она казалась особенно прочной, свидетельством тому — яростные на­падки, которым она подвергалась в эпоху Просвещения, нападки на ее нравы и ценности, на те завоевания, кото­рыми она гордилась. «В век учтивости становится чуть ли не религией восхищение тем, чем восхищались в век грубости», — отмечает Вольтер, неспособный, призна­ем это, понять причины возникновения подмеченной за­кономерности. Во всяком случае, именно в эпоху сало­нов становится насущным «возвращение к природе», так же как потребность в атараксии возникает лишь в такие времена, когда, устав от разглагольствований и поисков систем, мыслители предпочитали тихие услады в садах шумным спорам агоры. Призыв к мудрости раздается вся­кий раз, когда цивилизация устает от самой себя. Любо­пытная вещь: нам становится не по себе, когда мы пред­ставляем себе процесс, приведший к пресыщенности ан­тичный мир, который по сравнению с нашим кажется во

59

Эмиль-Мишель Чоран

всех своих проявлениях идеальным и об утрате которого мы сожалеем. Впрочем, в сравнении с сегодняшним вре­менем, которое не поддается определению, любая другая эпоха покажется благословенной. Отвлекаясь от нашего подлинного предназначения, мы войдем, если уже не во­шли, в век конца света, тот самый рафинированный по са­мой своей сути («усложненный» было бы более точным словом), в котором неизбежно при любом раскладе ока­жемся в положении, совершенно противоположном тому, в каком нам следовало бы оказаться.

Зло в условиях нашего существования преобладает над добром; но даже если бы они сравнялись, наши про­блемы не были бы решены. Мы находимся в этом мире, чтобы сражаться и с жизнью и со смертью, а не для того, чтобы от них ускользнуть, к чему нас призывает циви­лизация, созданная для сокрытия и маскировки неразре­шимых проблем. Из-за того, что в ней вообще отсутству­ет принцип длительности, ее преимущества, равно как и ее тупики, не помогают нам ни жить, ни умирать. Даже если бы ей удалось с помощью своей бесполезной нау­ки одолеть все бедствия или, чтобы прельстить нас, по­жаловать нам новые планеты в порядке компенсации, она всего лишь увеличила бы наши недоверие и ожесточение. Чем больше она суетится и раздувается от гордости, тем сильнее мы завидуем временам, когда еще обладали пре­имуществом ничего не ведать об удобствах и чудесах, ко­торыми она не перестает нас одаривать.

«С ячменным хлебом и несколькими глотками воды можно быть счастливым не хуже Юпитера», — говаривал мудрец, который призывал скрывать свою жизнь. Может быть, это уже мания — постоянно цитировать его? Но к кому же еще обратиться, у кого просить совета? У наших современников? У этих несдержанных, алчущих людей, повинных в том, что, боготворя признание, желание и уси-



Портрет цивилизованного человека

лие, они сделали из нас жалких кукольных персонажей, неутомимых и изможденных? Единственным извинением их неистовства может служить то, что оно проистекает не из инстинкта, не из искреннего порыва, а из боязни огра­ниченного пространства. Так много философов с ужасом размышляют о будущем, по сути, являясь лишь толкова­телями человечества, которое, чувствуя, что мгновения от него ускользают, пытается не думать об этом — и дума­ет постоянно. Системы этих философов в целом создают образ и как бы логику развития этой постоянной озабо­ченности. Интересно, что История вызвала у них интерес лишь тогда, когда у человека появились все основания со­мневаться в том, что он еще ею владеет и продолжает ос­таваться ее субъектом. В действительности же все проис­ходит так, как если бы, осознав, что история ускользает от человека, он включился бы вне ее рамок в судорожную и короткую деятельность, в результате которой незначи­тельными показались даже бедствия, внушавшие ему с той поры сильное беспокойство. Бытийная содержательность человека уменьшается с каждым его шагом вперед. Мы существуем лишь благодаря откату назад, благодаря рас­стоянию, которое отделяет нас от вещей и нас самих. Суе­титься, хлопотать — значит отдавать себя во власть лжи и условности, то есть проводить незаконное разграничение между возможным и погребальным. На том уровне дви­гательной активности, которого мы достигли, мы больше не хозяева своим поступкам и своей судьбе. Ею, без со­мнения, правит некое злое провидение, намерения которо­го, по мере того как мы оказываемся все ближе к послед­ним временам, становятся все более непостижимыми, но они бы раскрылись любому, кто соблаговолил бы остано­виться, отказавшись от взятой на себя роли, чтобы хоть на одно мгновение обозреть эту запыхавшуюся обреченную орду, к которой каждый из нас принадлежит.

61

Эмиль-Мишель Чоран

Приняв все это во внимание, можно сказать, что по­следние времена не будут ни самыми утонченными, ни даже самыми сложными, а будут торопливыми времена­ми, в которых бытие растворится в движении, а цивилиза­цию, устремившуюся к наихудшему, разметет смерч, кото­рый она же сама и породила. С тех пор как стало ясно, что уже ничто не помешает ей исчезнуть, давайте перестанем противопоставлять ей добродетели и, напротив, научимся разбираться в ее негативных проявлениях, в которых есть нечто такое, что, электризуя нас, вместе с тем побужда­ет умерить свои претензии и пересмотреть свою непри­язнь. При таком подходе все эти призраки, пребывающие в бреду, и автоматически действующие индивиды кажут­ся менее ненавистными, если поразмыслить о бессозна­тельных побудительных мотивах, о глубоких причинах их буйства: не чувствуют ли они, что срок, отпущенный им, сокращается день ото дня и что развязка уже близка? Раз­ве не для того, чтобы отбросить от себя эту мысль, преда­ются они своим скоростным гонкам? Если бы они вери­ли в то, что возможно какое-то другое будущее, им про­сто незачем было бы ни бегать, ни прятаться от самих себя, они замедлили бы ритм жизни и без опаски преда­лись бесконечному неторопливому ожиданию. Но покуда не может быть и речи о том или ином будущем, у них его просто нет; а потому в общем смятении чувств рождает­ся смутная, неформулируемая идея, которую они страшат­ся воспринимать, стремясь забыться, приводя себя в по­стоянное движение, отказываясь хоть на одно мгновение остаться наедине с собой. Но то неизбежное, чем она чре­вата, настигает их, даже если им кажется, что своим пове­дением и образом жизни они от него отдалились. Маши­ны — лишь следствие, но не причина этой спешки и это­го нетерпения. Нет, не машины толкают цивилизованного человека к погибели; он и изобрел-то их скорее потому,

62

Портрет цивилизованного человека что был уже на пути к ней. Они оказались вспомогатель­ными средствами, потребными для того, чтобы достичь ее быстрее и вернее. Не удовлетворившись тем, что бе­жал, человек захотел еще и ехать. В этом и только в этом смысле можно сказать, что машины действительно помо­гают ему «выиграть время». Он внедряет их в жизнь, на­вязывая отстающим и опоздавшим, дабы они могли сле­довать за ним, догнать и, возможно, перегнать его в этой гонке на пути к гибели, к тому, чтобы надо всем миром механистически царствовал амок. Именно для того, что­бы обеспечить его пришествие, человек цивилизованный стремится нивелировать, добиться единообразия челове­ческой жизни, стереть из нее аномалии и изгнать все не­ожиданное. Ведь он хотел бы, чтобы в жизни властвовала одна сплошная, монотонная, рутинная аномалия, ставшая основой поведения и императивом. А тех, кто ускользнет от нее, он обвинит в обскурантизме и всяческих чрезмер-ностях. Он не успокоится до тех пор, пока не наставит их на путь истинный, путь собственных ошибок. И по­скольку первыми отказываются следовать за ним негра­мотные, он вынудит их это сделать, обучит грамоте, что­бы, попав в ловушку знания, никто не избежал всеобще­го несчастья. Настолько велико его ослепление, что он и представить себе не может, что можно выбрать путь ка­ких-то иных заблуждений, кроме того, который выбрал он. Не имея даже передышки, необходимой для самоиро­нии, которую неизбежно вызвал бы взгляд, брошенный на свою судьбу, он тем самым лишается всякой возможно­сти влиять на самого себя. И от этого делается особенно опасным для других. Агрессивный и в то же время жал­кий, он не лишен определенной патетики: можно понять, почему, видя его в том безысходном положении, в кото­рое он попал, испытываешь некоторую неловкость, пы­таясь критиковать и разоблачать его, не говоря уж о том,

63

Эмиль-Мишель Чоран

что ругать неизлечимого больного, каким бы отвратитель­ным он ни был, представляется дурным вкусом. Но если бояться проявить дурной вкус, можно ли пытаться судить о чем бы то ни было вообще?

Скептик и варвар

Если можно без труда представить все человечество во власти всяческих потрясений или, по крайней мере, за­блуждений, было бы ничем не оправданным обольщением верить, что оно может все целиком подняться когда-либо до сомнения, доступного обычно лишь избранным отще­пенцам. И все же, хотя бы в малой своей части, оно со­мневается — в те редкие моменты, когда происходит сме­на богов, а умы, мечущиеся между взаимоисключающими постулатами, не понимают, какое дело они должны защи­щать и какой истине им стоит служить. Когда христиан­ство ворвалось в Рим, челядь приняла его без раздумий; патриции же поначалу отвергли христианство, и им по­надобилось много времени, прежде чем они перешли от неприятия к любопытству, а от любопытства к истовой вере. Представьте себе читателя трех книг «Пирроновых основоположений» читающим Евангелие! Каким чудом примирить даже не две доктрины, а два несовместимых мира? И как может удовлетворяться простыми притчами тот, кто свободно разбирается в замысловатых интеллек­туальных изысках? Трактаты, которые написал Секст Эм­пирик в начале III в. нашей эры, — итоги всех античных сомнений, — это дотошная компиляция самых мрачных идей, составленных вместе столь же впечатляюще, сколь и скучно, слишком тонкие по мысли и слишком педантич­но изложенные, чтобы соперничать с новыми суеверия-
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

Похожие:

Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Укрепление законности и борьба с преступностью
Тем не менее, последствия преступления играют не последнюю роль при квалификации деяния и назначении на­казания. Вот, пожалуй, и...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon О Духоведении, Евангелии и будущем Человечества в качестве введения...
Его, конечно, трудно понять, и поэтому пройдет еще некоторое время, пока люди снова будут его постигать. Осенью 1808 г. Гегель был...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon История, Археология, Этнография
Религия шаманизм наследие охотничьего периода. Монголы-звероловы. Установить, кто был монголом, кто тюрком, кто тунгусом пока трудно....
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Миротворчество нравственная миссия воина
Особенно остро она воспринимается теми, кто выбирает путь воина. Как воспитывать будущего военного человека? Какие жизненные цели...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Русская литература XIX века Жена поэта
Трудно найти не только в русской, но и во всей мировой истории женщину, которая оставила бы такой неизгладимый след в людской памяти,...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Важное примечание
Единственная причина, по которой человек прекращает изучение предмета, не понимает о чем идет речь или просто не в состоянии учиться...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Альковные секреты шеф-поваров (The Bedroom Secrets of the Master Chefs)
И однажды ненависть, бушующая в душе Дэнни, позволяет ему наложить на недруга чудовищное заклятие. Его не избыть ни магией, ни медициной....
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon 01. Чувство Парижа. Ориентация Париж никогда не кончается, и каждый,...
Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были, и как бы он ни изменился, как бы трудно или легко ни было попасть туда. Париж стоит...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Биография Александра Сергеевича Пушкина ярка и насыщенна, его жизнеописанию...
Наоборот, эта памятная дата трагична, ведь в этот день в 1837 году скончался А. С. Пушкин – величайший российский поэт, имя и творчество...
Но вот ему угрожает падение, последствия которого пока трудно пред­ставить icon Эрудит-Марафон Учащихся «эму-специалист 2013» литературное чтение
Библиотека Сказочной Австралии расширяется и развивается. Библиотекарь Сумчатый Крот решил, что ему необходим помощник. Он просит...
Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции