A theory of justice




НазваниеA theory of justice
страница7/74
Дата публикации17.09.2014
Размер8.81 Mb.
ТипДокументы
literature-edu.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   74

Нет ничего иррационального в интуитивистской доктрине самой по себе. На самом деле, она может оказаться истинной. Мы не можем считать установленным, что все наши суждения о социальной справедливости должны выводиться из явных этических принципов. В противовес этому интуитивист верит, что многообразие моральных фактов возводит непреодолимые препятствия на пути к полному описанию наших суждений и вынуждает к множественности конкурирующих принципов. Он утверждает, что попытка выйти за пределы этих принципов сводится либо к тривиальности, когда говорят, что социальная справедливость состоит в том, чтобы отдать каждому человеку должное, либо — к ложным суждениям и сверхупрощениям, когда пытаются установить все что угодно с помощью принципа полезности. Единственный способ, следовательно, оспорить интуитивизм, заключается в установлении распознаваемых этических критериев, объясняющих веса, которые в наших суждениях мы полагаем подходящими для принципов. Опровержение интуитивизма состояло бы в представлении такого рода конструктивных критериев, которые, с точки зрения интуитивизма, не существуют. Понятие распознаваемого этического принципа, надо признать, весьма расплывчато, хотя легко привести многочисленные примеры, заимствованные из традиции и здравого смысла. Но бесполезно обсуждать подобные материи в абстрактном духе. Интуитивист и его критик смогут разрешить спор, если критик сможет дать свое систематическое представление предмета.

Может возникнуть вопрос, являются ли интуитивистские теории телеологическими или деонтологическими. Они могут быть и теми, и другими, и любой этический взгляд опирается до некоторой степени на интуицию. Например, можно утверждать, как это делал Мур, что

47

***

личная привязанность и человеческое понимание, творение и созерцание красоты, добыча и оценка знания — это основные блага, наряду с наслаждением". И можно было бы утверждать также (чего Мур не делал), что это единственные блага сами по себе. Так как эти ценности специфицируются независимо от правильности, мы имеем телеологическую теорию перфекционистского типа, если правильность определяется как максимизация блага. И все же в оценке того, что дает наибольшее благо, теория может утверждать, что эти ценности должны сравниваться интуитивно: можно сказать, что тут нет существенного направляющего критерия. Часто, однако, интуитивистские теории являются деонтологическими. Согласно определению Росса, распределение благ в соответствии с моральными ценностями (распределительная справедливость) включается в блага, которые необходимо преследовать. И хотя принцип, по которому следует стремиться к наибольшему благу, рассматривается в качестве первого принципа, именно он подлежит сравнению через интуицию с другими принципами, претендующими на то же20. Отличительная особенность интуитивистского взгляда, тогда, заключается не в том, является ли он деонтологическим или телеологическим, а в том, что он отводит существенное место апелляции к нашим интуитивным способностям при отсутствии конструктивных и распознаваемых этических критериев. Интуитивизм отрицает, что существует какое-либо полезное и точное решение проблемы приоритета. Я хочу теперь обсудить этот вопрос.

8. ПРОБЛЕМА ПРИОРИТЕТА

Мы видели, что интуитивизм поднимает вопрос, в какой степени возможно систематическое объяснение наших обдуманных суждений о справедливом и несправедливом. В частности, он говорит, что нет конструктивного решения проблемы приписывания весов конкурирующим принципам справедливости. Здесь мы, в любом случае, должны полагаться на наши интуитивные способности. Классический утилитаризм пытается, конечно, вообще избегать апелляции к интуиции. Это концепция, формулируемая на базе одного принципа и одного окончательного стандарта; приписывание весов, по крайней мере, в теории, делается с помощью принципа полезности. Милль полагал, что должен быть только один стандарт, в противном случае не будет посредника между конкурирующими критериями, а Сиджвик весьма пространно аргументировал, что принцип полезности — это единственный принцип, который может взять на себя подобную роль. Они говорили, что наши моральные суждения являются неявно утилитаристскими в том смысле, что при конфликте предписаний, или же при встрече с неясными и нечеткими понятиями, у нас нет другой альтернативы, как только принять утилитаризм. Милль и Сиджвик полагали, что на некотором этапе мы должны иметь один принцип, который должен упорядочить и систематизировать наши суждения21. Нельзя отрицать, что одной из наиболее привлекательных сторон

48

***
классической доктрины является наличие способа, которым она разрешает проблему приоритета и старается избежать при этом опоры на интуицию.

Как я уже говорил, нет ничего иррационального в апелляции к интуиции для решения проблемы приоритета. Мы должны осознавать возможность того, что нет способа выйти за пределы множественности принципов. Без сомнения, любая концепция справедливости должна опираться до некоторой степени на интуицию. Тем не менее, мы должны сделать все возможное, чтобы свести к минимуму прямую апелляцию к нашим обдуманным суждениям. Если люди приписывают окончательным принципам различную значимость, что делается весьма часто, то и их концепции справедливости различны. Приписывание весов существенно и является немаловажной частью концепции справедливости. Если мы не можем объяснить, как эти веса определяются разумными этическими критериями, рациональные средства рассуждения исчерпаны. Интуитивистская концепция справедливости, можно сказать, — это только половина концепции. Мы должны сделать все возможное, чтобы сформулировать точные принципы проблемы приоритета, даже если нельзя полностью избежать зависимости от интуиции.

В справедливости как честности роль интуиции ограничена несколькими способами. Так как весь вопрос достаточно сложен, здесь я сделаю лишь несколько комментариев, полный смысл которых обнаружится несколько позднее. Первый из них касается того факта, что принципы справедливости должны выбираться в исходном положении. Они являются результатом определенной ситуации выбора. Будучи рациональными, люди в исходном положении осознают, что они должны рассматривать приоритеты среди этих принципов. Если они хотят установить стандарты разрешения притязаний друг к другу,» они нуждаются в принципах приписывания весов. Они не могут предполагать, что их интуитивные суждения о приоритете в общем случае будут одними и теми же; конечно же, при различных положениях в обществе суждения людей будут столь же различными. Следовательно, в исходном положении стороны постараются достичь некоторого соглашения о том, каким образом должны быть сбалансированы принципы справедливости. Часть значения понятия выбора принципов заключается в том, что причины, по которым их принимают в первую очередь, могут служить основанием для придания им некоторого веса. Так как в справедливости как честности принципы справедливости не рассматриваются в качестве самоочевидных и оправдание их состоит в том, что они были выбраны, мы можем найти в обосновании их принятия некоторые указания или ограничения на то, как их нужно сравнивать. Если задана ситуация исходного положения, может статься, что некоторые правила приоритета предпочтительны по сравнению с другими во многом по тем же самым причинам, которые учитывались при соглашении о принципах. Проблема приоритета может стать более понятной, если придать особое значение роли справедливости и особенностям ситуации исходного выбора.

49

***

Вторая возможность заключается в том, что мы можем найти принципы, которые могут образовывать некоторый ряд, или то, что я назвал лексическим порядком22. (Правильным является термин „лексикографический", но он слишком громоздок.) Это порядок, который требует от нас удовлетворить первый принцип, перед тем, как мы перейдем ко второму принципу, второй перед третьим, и т. д. Принцип не входит в игру до тех пор, пока предшествующие ему либо не были полностью удовлетворены, либо не могли быть применены. Упорядочение подобного рода позволяет вообще избежать сравнения принципов. Предшествующие в ряду принципы имеют, так сказать, абсолютный вес, по сравнению с последующими, и выполняются без всяких ограничений. Мы можем рассматривать такое ранжирование в качестве аналога последовательности вынужденных принципов максимума. Мы можем предположить, что любой принцип в этом порядке должен быть максимизирован, при условии, что все предшествующие принципы полностью выполнены. В качестве важного специального случая я предложу упорядочение такого рода, при котором принцип равной свободы по рангу предшествует принципу, регулирующему экономические и социальные неравенства. Это означает, что базисная структура общества должна строить неравенства богатства и власти таким образом, чтобы они были совместимы с равными свободами, которых требует предшествующий принцип. Концепция лексического упорядочения с первого взгляда не кажется очень уж многообещающей. В самом деле, она заходит слишком далеко и противоречит здравому смыслу. Более того, она предполагает, что принципы упорядочены весьма специальным образом. Например, до тех пор пока более ранние принципы не имеют ограниченного применения и не устанавливают определенные требования, которые могут быть выполнены, более поздние принципы никогда не войдут в игру. Таким образом, принцип равной свободы занимает приоритетное положение, поскольку может, смеем предположить, быть выполнен. Если бы принцип полезности был первым, он делал бы бесполезными все последующие критерии. Я постараюсь доказать, что, по крайней мере в определенных социальных условиях, упорядочение принципов справедливости дает приблизительное решение проблемы приоритета.

Наконец, зависимость от интуиции может быть ослаблена постановкой более ограниченных вопросов и заменой морального суждения благоразумием. Таким образом, столкнувшись с принципами интуитивистской концепции, человек может сказать, что без подсказки, в каком направлении идти в своих размышлениях, он не знает, что делать дальше. Он может, например, утверждать, что невозможно сравнивать общую полезность с равенством в распределении удовлетворения. Дело не только в том, что включенные в этот контекст понятия слишком абстрактны и всеобъемлющи, чтобы можно было доверять этим суждениям, но существуют еще огромные сложности, связанные с интерпретацией того, что они означают. Собирательно-распределительная дихотомия, без сомнения, является привлекательной идеей, но в этом примере она кажется неуправляемой. Она не

50

***

делит проблему социальной справедливости на достаточно малые части. В справедливости как честности апелляция к интуиции фокусируется в двух направлениях. Сначала мы выделяем определенное положение в социальной системе, с которого эта система может быть подвержена оценке, и затем спрашиваем, с точки зрения репрезентативного человека в этом положении, рационально ли предпочесть это устройство базисной структуры другому устройству. При некоторых предположениях, экономические и социальные неравенства должны оцениваться в терминах долговременных ожиданий наименее преуспевшей социальной группы. Спецификация этой группы не очень точна, и, конечно, наши благоразумные суждения отдают значительную сферу на откуп интуиции, поскольку мы не можем сформулировать принцип, который определяет их. Тем не менее, мы задаем более ограниченные вопросы и подставляем вместо этических суждений суждения рационального благоразумия. Часто совершенно ясно, какое мы должны принимать решение. Полагание же на интуицию — это совершенно другое дело, и оно гораздо меньше, чем в собирательно-распределительной дихотомии интуитивистской концепции.

При рассмотрении проблемы приоритета задача заключается в уменьшении, но не в полном устранении опоры на интуитивные суждения. Нет оснований считать, что мы можем избежать обращения к интуиции вообще, или, что мы должны стремиться к этому. Практическая цель заключается в достижении надежного согласия для того, чтобы обеспечить общую концепцию справедливости. Если интуитивная оценка приоритета у людей одинакова, то практически неважно, что они не могут сформулировать принципы, лежащие в основе этих убеждений, и неважно, существуют ли такие принципы.

Однако в случае противоречащих друг другу суждений возникает трудность, так как основание для согласования притязаний весьма неясно. Таким образом, нашей целью должно быть формулирование концепции справедливости, которая, как бы она ни была названа — интуитивистская, этическая или благоразумная — имела бы тенденцию к сходимости наших моральных суждений справедливости. Если такая концепция все же существует, тогда, с точки зрения исходного положения, должны быть веские причины для ее принятия, так как рационально вводить в наши общие убеждения о справедливости все большую согласованность. В самом деле, если мы посмотрим на вещи с точки зрения исходной ситуации, проблема приоритета заключается вовсе не в том, чтобы справиться со сложностью уже данных моральных факторов, которые не могут быть изменены. Наоборот, проблема состоит в формулировании разумных и общепринятых суждений во имя достижения желаемого согласия в суждениях. В договорной доктрине моральные факты определяются принципами, которые должны быть выбраны в исходном положении. Эти принципы специфицируют, какие рассмотрения существенны с точки зрения социальной справедливости. Поскольку выбор принципов — это дело личностей в исходном положении, именно они должны решать, какими хотят видеть моральные факты — простыми или

51

***

сложными. Исходное соглашение устанавливает, в какой степени они готовы к компромиссу и упрощению в установлении правил приоритета, необходимых для общей концепции справедливости.

Я рассмотрел два ясных и простых способа конструктивного обращения с проблемой приоритета: а именно, либо через один всеохватывающий принцип, или же через множественность принципов в лексическом порядке. Существуют, без сомнения, и другие способы, но я не буду рассматривать их, каковы бы они ни были. Традиционные моральные теории являются, по большей части, структурами с одним принципом или интуитивистскими, так что упорядочение представляет собой новшество, вполне достаточное для первого шага. Хотя очевидно, что, в общем, лексический порядок не может быть строго правильным, он может представлять хорошее приближение при определенных специальных и в то же время значимых условиях (§ 82). Этот путь может привести к более объемной структуре концепций справедливости и предложить направления, дающие более адекватные представления.

9. НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О МОРАЛЬНОЙ ТЕОРИИ

На этом этапе желательно, во избежание недоразумений, кратко обсудить природу моральной теории. Я сделаю это путем более детального объяснения концепции обдуманного суждения в рефлективном равновесии и причин его введения23.

Давайте предположим, что у каждой личности, обладающей интеллектуальными способностями, к определенному возрасту при нормальных социальных условиях развивается чувство справедливости. Мы приобретаем искусство суждения о вещах справедливых и несправедливых, а также умение рационально обосновать эти суждения. Более того, обычно мы имеем некоторое желание действовать согласно этим провозглашенным убеждениям и ожидаем того же от других. Ясно, что эта моральная способность чрезвычайно сложна. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно отметить потенциально бесконечное число суждений, а также различные их виды, которые мы готовы принять. Тот факт, что часто мы не знаем, что сказать, и пребываем в состоянии нерешительности, не умаляет сложности присущей нам способности.

Теперь мы можем рассматривать моральную теорию сперва как (я делаю ударение на временном характере этого взгляда) попытку описать нашу моральную способность. В данном случае теорию справедливости можно рассматривать как описание нашего чувства справедливости. Такое описание означает не просто перечень суждений об институтах и действиях, к которым мы готовы, сопровождаемый соответствующими резонами, если таковые есть. Тут требуется, скорее, формулировка множества принципов, которые, в сочетании с нашими мнениями и знанием обстоятельств, приведут нас к таким суждениям с поддерживающими их резонами, если мы будем применять эти принципы сознательно и разумно. Концепция справедливости

52

***

характеризует нашу моральную чувствительность, если повседневные суждения находятся в согласии с этими принципами. Эти принципы могут входить в число посылок аргумента, итогом которого являются адекватные суждения. Мы не поймем, что такое наше чувство справедливости, до тех пор, пока не будем иметь систематического способа понимания того, чем являются такие принципы для значительного количества случаев.

Полезно сравнить нашу проблему с проблемой описания ощущения грамматики в отношении предложений естественного языка24. В этом случае цель заключается в том, чтобы охарактеризовать способность к распознаванию правильно построенных предложений с помощью явно сформулированных принципов, которые делают те же самые различения, что и говорящий на родном языке. Это предприятие, как известно, требует таких теоретических конструкций, которые заведомо выходят за пределы ad hoc предписаний нашего точного грамматического знания. Подобная ситуация возникает и в моральной теории. Наше чувство справедливости вряд ли может быть адекватно передано знакомыми предписаниями здравого смысла или же выведено из более ясных принципов воспитания. Правильное объяснение моральных способностей будет, наверняка, включать принципы и теоретические конструкции, которые выходят далеко за пределы норм и стандартов повседневной жизни. Объяснение может потребовать также и значительных математических ресурсов. Таким образом, идея исходного положения и соглашения по поводу принципов не выглядит слишком запутанной или излишней. В самом деле, эти понятия весьма просты и могут служить только в качестве отправного пункта.

До сих пор я не сказал ничего об обдуманных суждениях. Как уже говорилось, они представляют собой такие суждения, в которых наши моральные способности проявляются, по большей части, без искажений. Таким образом, решая, какое из наших суждений надо принять в расчет, мы, естественно, выбираем одни и исключаем другие. Например, мы можем отклонить те суждения, которые сделаны с некоторыми колебаниями, или же в которые мы мало верим. Подобным же образом, можно отвергнуть суждения, сделанные нами в испуге или в раздражении, или же когда суждение связано с выгодой или потерей. Все эти суждения, скорей всего, ошибочны, или же на них отражается чрезмерное внимание к нашим собственным интересам. Обдуманные суждения — это просто те суждения, которые сопрягаются с проявлениями чувства справедливости, и следовательно, они делаются в обстоятельствах, где ошибка не извинялась и объяснялась бы здравым смыслом. Человек, делающий суждения, по предположению, имеет способность, возможность и желание достичь правильного решения (или, по крайней мере, не желает не делать этого). Больше того, критерии, которые идентифицируют эти суждения, не произвольны. Они, на самом деле, сходны с критериями, которые выделяют обдуманные суждения любого рода. И раз мы считаем чувство справедливости умственной способностью, умственным усилием, обдуманные суждения — это те, которые при заданных условиях благоприятны для размышлений и суждений вообще.

53

***

Я перехожу сейчас к понятию рефлективного равновесия. Необходимость в этой идее возникает по следующим причинам. В соответствии с промежуточной целью моральной философии справедливость как честность представляет собой гипотезу о том, что принципы, которые должны бы быть выбраны в исходном положении, тождественны принципам, которые соответствуют нашим моральным суждениям, и поэтому эти принципы описывают наше чувство справедливости. Но эта интерпретация является сверхупрощением. В описании нашего чувства справедливости должно быть допущено, что обдуманные суждения, без сомнения, могут быть подвержены воздействию нерегулярностей и искажений, несмотря на то, что они делались при благоприятных обстоятельствах. Когда человек сталкивается с интуитивной апелляцией к своему чувству справедливости (которое, скажем, может содержать различные разумные и естественные предположения), он может ревизовать свои суждения для того, чтобы удовлетворить принципы, даже в том случае, когда теория не подходит точно к имеющимся суждениям. Он особенно охотно делает это, когда находит объяснение для отклонений, которые подрывают его доверие к исходным суждениям, и когда представленная концепция дает суждение, которое для него приемлемо. С точки зрения моральной теории, наилучшее рассмотрение чувства справедливости человека — это не такое, которое подходит его суждениям до проверки некоторой концепции справедливости, а скорее такое, которое подходит его суждениям в рефлективном равновесии. Как мы видели, эта ситуация получается после того, как человек взвешивает различные предложенные концепции и либо ревизует свои суждения для согласования с одной из концепций, либо же возвращается к своим исходным убеждениям (или соответствующей концепции).

Есть, однако, несколько интерпретаций рефлективного равновесия. Это понятие варьируется в зависимости от того, представлено ли оно только описаниями, которые более или менее отвечают существующим суждениям, за исключением некоторых несовпадений, или же — всеми возможными описаниями, которым вполне соответствуют чьи-либо суждения вместе с относящимися к делу философскими аргументами. В первом случае мы могли бы описать чувство справедливости человека более или менее так, как оно есть, сглаживая при этом некоторые шероховатости. Во втором случае чувство справедливости может претерпеть радикальный сдвиг (этого может и не случиться). Ясно, что именно второй случай рефлективного равновесия имеет отношение к моральной философии. Возникает сомнение, можно ли достичь такого состояния. Даже если идея всех возможных описаний и всех имеющих отношение к делу философских аргументов является вполне обоснованной (что весьма спорно), мы не можем проверить каждый из них. Самое большее, что мы можем сделать, это исследовать концепции справедливости, известные нам через традицию моральной философии, и которые мы можем встретить в будущем. Именно это я собираюсь делать, так как в представлении справедливости как честности я буду сравнивать ее принципы и

54

***

аргументы с некоторыми другими знакомыми взглядами. Учитывая эти замечания, справедливость как честность можно рассматривать в качестве утверждающей, что два вышеупомянутых принципа могли бы быть выбраны в исходном положении, будучи предпочтенными другим традиционным концепциям справедливости, например, концепциям полезности и совершенства. Кроме того, эта теория подразумевает, что ее принципы больше отвечают нашим обдуманным суждениям, чем эти альтернативы. Таким образом, справедливость как честность приближает нас к философскому идеалу, но, конечно, не достигает его.

Такое объяснение рефлективного равновесия сразу вызывает несколько вопросов. Например, а существует ли вообще рефлективное равновесие (в смысле философского идеала)? Если существует, то единственно ли оно? Если оно единственно, то может ли оно быть достигнуто? Быть может, суждения, с которых мы начинаем, или же ход рефлексии сам по себе (либо то и другое), воздействуют на получаемый в конце процесса результат. Было бы бесполезно, однако, спекулировать здесь по этому поводу. Эти вопросы находятся за пределами наших возможностей. Я даже не буду спрашивать, являются ли принципы, характеризующие суждения одного человека, теми же самыми, которые характеризуют суждения другого. Я принимаю как данное, что эти принципы приблизительно те же самые для людей, чьи суждения находятся в рефлективном равновесии, а если это не так, то их суждения разделяются по направлениям, представленным семейством традиционных доктрин, которые я буду обсуждать. (На самом деле, человек может разрываться между противоположными концепциями в одно и то же время.) Если концепции людей о справедливости оказываются различными при окончательном рассмотрении, способы проявления этих различий приобретают первостепенную важность. Конечно, мы не можем знать, как эти концепции варьируются, и вообще, варьируются ли они, пока мы не имеем лучшего описания структуры. А его у нас нет, даже для случая одного человека, или однородной группы людей. Если мы можем охарактеризовать чувство справедливости (образованного) человека, мы могли бы сделать хороший рывок в направлении к теории справедливости. Мы можем предположить, что каждый человек обладает целостной формой моральной концепции. Поэтому для целей этой книги в расчет будут приниматься только взгляды автора и читателя. Взгляды других используются лишь для прояснения наших собственных взглядов.

Я хотел бы сделать акцент на том, что теория справедливости, по крайней мере, на ранней стадии, является в точности тем, чем она является, а именно, теорией. Это теория морального чувствования (если воспользоваться терминологией XVIII века), устанавливающая принципы, управляющие нашими моральными способностями, или более специфически, нашим чувством справедливости. Имеется определенный, хотя вряд ли ограниченный, класс фактов, которыми проверяются выдвигаемые в качестве догадки принципы, а именно, наши обдуманные суждения в рефлективном равновесии. Теория справед-

55

***

ливости подвержена тем же самым правилам метода, как и другие теории. Определения и анализ значения не занимают особого места: определение — только один из инструментов, используемых для построения общей структуры теории. Как только каркас теории в целом разработан, определения теряют специальный статус и живут или умирают вместе с теорией. В любом случае, невозможно развить серьезную теорию справедливости, основанную только на логике и определениях. Анализ моральных концепций и априорные утверждения, пусть даже в традиционном понимании, — это слишком слабое основание. Моральная теория должна быть свободна в использовании случайных предположений и общих фактов в той мере, в какой это ей нужно. Другого пути понимания наших обдуманных суждений в рефлективном равновесии нет. Это классическая концепция предмета, принятая большинством британских писателей, начиная с Сиджвика. Я не вижу причин отходить от нее25.

Более того, если мы сможем найти точное описание наших моральных концепций, тогда вопросы значения и обоснования могут оказаться гораздо более легкими с точки зрения поиска на них ответа. В самом деле, многие из них могут вообще не оказаться вопросами. Возьмем, например, экстраординарный прогресс в понимании значения и обосновании утверждений логики и математики со времени Фреге и Кантора. Знание фундаментальной структуры логики и теории множеств и их отношения к математике преобразовало философию этих дисциплин, чего никогда не смогли бы сделать концептуальный анализ и лингвистические исследования. Следует иметь в виду разделение теорий на разрешимые и полные, неразрешимые, но, тем не менее, полные, и наконец, ни полные, ни разрешимые. Проблема значения и истины в логике и математике фундаментально изменилась после открытия логических систем, иллюстрирующих эти концепции. Как только будет лучше понято действительное содержание моральных концепций, в моральной теории смогут произойти подобные трансформации. Возможно, что убедительные ответы на вопросы значения и обоснования моральных суждений могут быть найдены только на этом пути.

Поэтому я отвожу центральное место исследованию наших действительных моральных концепций. Но следствием признания их сложности является принятие того факта, что наши нынешние теории примитивны и имеют серьезнейшие дефекты. Мы должны быть терпимы к упрощениям, если они открывают нам общие очертания наших суждений и приближают нас к ним. Контрпримеры должны делаться с осторожностью, так как они говорят нам только то, что мы уже знаем, а именно то, что наша теория в чем-то неверна. Важно обнаружить, как часто это случается и насколько серьезна эта проблема. Вообще-то, все теории в чем-то неверны. Подлинный вопрос всегда заключается в том, какой из уже предложенных взглядов является наилучшим приближением. Естественно, для осознания этого факта необходимо некоторое видение структуры конкурирующей теории. Именно по этой причине я постараюсь классифицировать и обсудить концепции справедливости, опираясь на их базисные ин-

56

***

туитивные идеи, так как это раскрывает основные различия между ними.

В представлении концепции справедливости как честности я противопоставлял ее утилитаризму. Я делал это по ряду причин, в частности, для целей изложения, а также потому, что несколько вариантов утилитаристского взгляда долгое время доминировали в философской традиции. И это доминирование продолжается вопреки тем трудностям, которые постоянно возникают в утилитаризме. Объяснение этого любопытного положения дел, я полагаю, содержится в том факте, что не было выдвинуто ни одной конструктивной альтернативной теории, которая имела бы сравнимую с утилитаризмом ясность и системное представление и которая в то же время облегчала бы все сомнения, с ним связанные. Интуитивизм неконструктивен, перфекционизм неприемлем. Моя догадка состоит в том, что договорная доктрина, надлежащим образом разработанная, может заполнить эти пробелы. Я полагаю, что справедливость как честность представляет собой попытку в этом направлении.

Конечно, договорная теория, которую я представляю, подвержена тем же критическим возражениям, что и другие теории. Она не избегает примитивизма, который свойствен всем существующим моральным теориям. Весьма обидно, например, что так мало сейчас можно сказать о приоритете среди правил, и хотя лексический порядок весьма эффективен в ряде важных случаев, я все-таки, полагаю, что он не полностью удовлетворителен. Тем не менее, мы свободны в использовании упрощающих средств, и я часто делаю это. Мы должны рассматривать теорию справедливости как направляющую схему для сосредоточения внимания на нашем моральном чувствовании и для постановки, с учетом наших интуитивных способностей, более ограниченных и управляемых вопросов, дабы иметь суждение. Принципы справедливости выделяют определенные рассмотрения как морально существенные, а правила приоритета указывают на подходящий прецедент, когда происходит конфликт между рассмотрениями, в то время как концепция исходного положения определяет основную идею, которая должна дать пищу для наших размышлений. Если схема как целое призвана прояснить и упорядочить наши мысли, и если при этом она стремится уменьшить разногласия и найти какой-то порядок в наших убеждениях, тогда это все, что разумно требовать от нее. Понимаемые в качестве частей общей схемы многочисленные упрощения, действительно оказывающиеся полезными, могут считаться на некоторое время оправданными.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Здесь я следую работе Г. Харта — H. L. Hart. The Concept of Law (Oxford,

The Clarendon Press, 1961), pp. 155—159.

2. Д. Юм. Исследование о принципах морали (Соч., М: Мысль, 1965, т. 2, гл. III, ч. I).

3. Никомахова этика, ll29b—1130b5. Здесь я следовал интерпретации Грегори

Властоса — Gregory Vlastos "Justice and happiness in The Republic", in Plato: Л Collection of Critical Essays, ed. by Vlastos (Garden City, NY, Doubleday, 1971) vol. 2, p. 70. По

57

***

поводу трактовки Аристотелем справедливости см. работу У. Харди — W. F. R. Hardie. Aristotle' Ethical Theory, (Oxford, The Clarendon Press, 1968), ch. X.

4. Как следует из текста, я буду считать работы Локка Два трактата о правлении, Руссо Общественный договор и этические работы Канта, начинающиеся с Основ метафизики нравственности, в качестве образцов традиции общественного договора. При всем своем величии. Левиафан Гоббса поднимает специальные проблемы. Общий исторический обзор можно найти в работах Дж. Гуэ — J. W. Gough. The Social Contract (Oxford, The Clarendon Press, 1957), О. Герке — Otto Gierke. Natural Law and the Theory of Society (Cambridge University Press, 1934). Представление договорной точки зрения в качестве этической теории можно найти у Г. Грайса — G. R. Grice. The Ground of Moral Judgment (Cambridge University Press, 1967). См. также § 19, сноска 30.

5. Кант совершенно ясно говорит об исходном соглашении как о гипотетическом. См. Метафизика нравов, ч. 1, особенно §§ 47, 52, и ч. 2 работы О поговорке „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики" (Кант. Собр. соч., М.: Мысль, 1965, т. 4, ч. 2). См. работу Г. Влахоса — George Vlaschos. La Pensee politique de Kant (Paris, Presses Universitaires de France, 1962), pp. 326—335; a также работу Дж. Мерфи — J. G. Murphy. Kant: The Philosophy of Right (London, Macmillan, 1970), pp. 109—112, 133—136, — для дальнейшего обсуждения.

6. Формулировке этой интуитивной идеи я обязан Аллану Гиббарду (Allan Gibbard).

7. Процесс взаимного приспособления принципов и обдуманных суждений свойственен не только моральной философии. См. работу Н. Гудмена — Nelson Goodman. Fact, Fiction and Forecast (Cambridge, Harvard University Press, 1955), pp. 65—66, — где есть сходные замечания по поводу обоснования принципов дедуктивного и индуктивного выводов.

8. Анри Пуанкаре замечает: „II nous faut une faculte qui nous fasse voir le but de loin, et, cette faculte, c'est l'intuition." La Valeur de la science (Paris, Flammarion, 1909), p. 27.

9. Я рассматриваю работу Г. Сиджвика (Henry Sidgwick) The Methods of Ethics, 7th ed. (London 1907), как итоговую в утилитаристской моральной теории. В книге III его трактата Principles of Political Economy (London, 1883) эта доктрина применяется к вопросам экономической и социальной справедливости, предшествуя труду А. Пи-жу — А. С. Pigou. The Economics of Welfare (London, MacMillan, 1920). Работа Сиджвика Outlines of the History of Ethics (London, 1902) содержит краткую историю утилитаристской традиции. Мы можем следовать этой традиции, предполагая, несколько произвольно, что она начинается с работ Шефтсбери (Shaftesbury) An Inquiry Concerning Virtue and Merit (1711) и Хатчесона (Hutcheson) An Inquiry Concerning Moral Good and Evil (1725). Хатчесон, кажется, первым ясно сформулировал принцип полезности. Он говорит в Inquiry, sec. Ill, 8, „что то действие наилучшее, которое производит наибольшее счастье для наибольшего числа людей, и то действие наихудшее. которое, в подобной манере, приводит к несчастьям". Другими главными работами XVIII в. считаются работы'Юма „Трактат о человеческой природе" (1739), Адама Смита „Теория нравственных чувств" (1759), Бентама The Principles of Morals, and Legislation (1789). К этим работам мы должны добавить сочинения Дж. С. Милля, представленные в работе Utilitarianism (1863); Ф. Эджворта — F. Y. Edgeworth. Mathematical Psychics (London, 1888).

Дискуссии об утилитаризме возобновились недавно в связи с так называемой проблемой координации и соотносимыми с ней вопросами публичности. Эти дискуссии начаты публикациями очерков Р. Харрод — R. F. Harrod „Utilitarianism Revised". Mind, vol. 45 (1936); Дж. Маббот — J. D. Mabbott ."Punishment", Mind, vol. 48 (1939);

Дж. Харрисон — Jonatan Harrison „Utilitarianism, Universalisation, and Our Duty to Be Just", Proceedings of the Aristotelian Society, vol. 53 (1952—53); Дж. Урмсон — J. О. Urmson „The Interpretation of the Philosophy of J. S. Mill", Philosophical Quaterly, vol. 6 (1953). См. также Дж. Смарт — J. J. Smart „Extreme and Restricted Utilitarianism", Philosophical Quaterly, vol. 6 (1956) и его же An Outline of a System of Utilitarian Ethics (Cambridge University Press, 1961). По поводу тех же вопросов см. Д. Лайонс — David Lyons. Forms and Limits of Utilitarianism (Oxford, The Clarendon Press, 1965);

А. Гиббарда — Allan Gibbard „Utilitarianism and Coordination" (dissertation, Harvard University, 1971). Проблемы, поднимаемые в этих статьях, при всей их важности, я оставляю в стороне как не имеющие прямого отношения к более элементарному вопросу распределения, который я хочу обсудить здесь.

58

***

Наконец, мы должны отметить здесь очерки Дж. Харсани — J. С. Harsanyi, в частности „Cardinal Utility in Welfare Economics and in the Theory of Risk-Taking", Journal of Political Economy, 1953; „Cardinal Welfare, Individualistic Ethics, and Interpersonal Comparisons of Utility", Journal of Political Economy, 1955; а также Р. Б ранд-та — R. B. Brandt „Some Merits of One Form of Rule-Utilitarianism", University of Colorado Studies (Boulder, Colorado, 1967). См. ниже §§ 27—28.

10. По этому поводу см. работу Д. Готье — D. P. Gauthier. Practical Reasoning (Oxford, Clarendon Press, 1963), p. 126. В этой книге разрабатываются предположения, высказанные в „Constitutional Liberty and the Concept of Justice", Nomos VI: Justice, ed. C. J. Friedrich and J. W. Chapman (New York, Atherton Press, 1963), p. 124, которые, в свою очередь, соотносятся с идеей справедливости как административного решения высшего порядка. См. мою работу „Justice as Fairness", Philosophical Review, 1958, pp. 185—187. Ссылки на утилитаристов, которые в явном виде утверждают это расширение, см. в §§ 30, сноска 37. То, что принцип социальной интеграции отличен от принципа личностной интеграции, установлено Р. Перри — R. В. Perry. General Theory of Value (NY, Longmans, Green, 1926), pp. 674—677. Он приписывает упущение этого обстоятельства Эмилю Дюркгейму и другим ученым, исповедовавшим подобные ему взгляды. Концепция социальной интеграции Перри была вызвана разделяемой многими доминирующей целью благосклонности. См. ниже § 24.

11. Здесь я принимаю определение телеологических теорий, которое можно найти в работе У. Франкены — W. К. Frankena. Ethics (Englewood Cliffs, NJ, Prentice Hall, 1963), p. 13.

12. См. работу Сиджвика — Sidgwick. The Methods of Ethics, p. 416.

13. По этому поводу см. работу Дж. С. Милля — J. S. Mill. Utilitarianism, ch. V, последние два параграфа.

14. См. по поводу Бентама его работы The Principles of International Law, Essay I, in The Works of Jeremy Bentham, ed. John Bowring (Edinburgh,. 1838—1843), vol. 2, p. 537; по поводу Эджворта — его работу Mathematical Psychics, pp. 52—56, а также первые страницы „The Pure Theory of Taxation", Economic Journal, vol. 7 (1897), где тот же самый аргумент представлен более кратко. См. ниже, § 28.

15. Приоритет правильности является центральной особенностью этики Канта. См., например. Критика практического разума (Соч., М.: Мысль, 1965, т. 4,-кн. 1, ч. 1, гл. 2). Явное подтверждение этого может быть найдено в работе О поговорке „может быть, это и верно в теории, но не годится для практики" (Там же, т. 4, ч. 2).

16. Юм Д. О первоначальном договоре (Соч., М.: Мысль, 1965, т. 2), с. 760—78l.

17. Интуитивистские теории этого типа можно найти в работе Б. Барри — Brian Barry. Political Argument (London, Routledge and Kegan Paul, 1965), особенно с. 4—8, 286; в работе Р. Брандта — R. В. Brandt. Ethical Theory (Englewood Cliffs, NJ, Prentice-Hall, Inc. 1959), pp. 404, 426, 429, где принцип полезности совмещен с принципом равенства; в работе Н. Решера — Nicholas Rescher. Distributive Justice (New York, Bobbs-Merill, 1966), pp. 35—41, 115—121, где аналогичные ограничения введены через концепцию эффективного среднего. Роберт Нозик (Robert Nozick) обсуждает некоторые из этих проблем, развивая интуитивизм данного вида в работе „Moral Complications and Moral Structures", Natural Law Forum, vol. 13 (1968).

Интуитивизм в традиционном смысле включает определенные эпистемологические тезисы, например, о самоочевидности и необходимости моральных принципов. Здесь репрезентативными работами являются: Дж. Мур. Принципы этики, особенно гл. 1 и 6; сборник работ Г. Причард — Н. A. Prichard. Moral Obligations (Oxford, The Clarendon Press, 1949); особенно первый очерк, „Does Moral Philosophy Rests on Mistake?" (1912); работа У. Росса — W. D. Ross. The Right and the Good (Oxford. '. The Clarendon Press, 1930), особенно гл. 1 и 2, и The Foundations of Ethics (Oxford, The Clarendon Press, 1939). См. также трактат XVIII в. Р. Прайса — Richard Price. A Review of the Principal Questions of Moral, 1787, ed. D. D. Raphael (Oxford, The Clarendon Press, 1948). По поводу недавних дискуссий вокруг этой классической формы интуитивизма см. работу Г. Макклоски — Н. J. McCloskey. Meta-Ethics and Normative Ethics (The Hague, Martinus Nijhoff, 1969).

18. По поводу использования этого аппарата в интуитивистских теориях см. работу Барри — Barry. Political Argument, pp. 3—8. Большинство книг по теории спроса или экономики благосостояния содержит изложение основных понятий в этой области,-Книга У. Баумола — W. J. Baumol. Economical Theory and Operations Analysis (Englewood Cliffs NJ, Prentice Hall, 1965) содержит отличное изложение предмета в гл. 9.

59

***

19. См. „Принципы этики", гл. 6. Принадлежность теории Мура к интуитивизму обусловливается его принципом органического единства.

20. См. работу У. Росса — W. D. Ross. The Right and the Good, pp. 21—27.

21. См. работы Милля — Mill. A System of Logic, book 6, ch. 12, sec. 7; Utilitarianism, ch. 5, pars. 26—31, где этот аргумент приведен в связи с предписаниями здравого смысла относительно справедливости. Что касается Сиджвика, то см. его работу The Methods of Ethics, book 4, ch. 2, 3.

22. Термин „лексикографический" происходит из знакомых примеров такого упорядочения, какое имеет место в словарях. Подставим цифры вместо букв, „I" вместо „а", „2" вместо „b" и так далее, и осуществим ранжирование результирующей цепочки цифр слева направо, двигаясь направо только в том случае, когда нужно выбирать следующее вхождение по порядку среди одинаковых букв (т.е., буквально, „нарушить равновесие" — break ties — среди всех слов, начинающихся, скажем, на букву „а", поставить вперед такое слово, у которого вторая буква „а" или следующая за ней, и т. д. Мы будем называть такую ситуацию, связанную с лексическим упорядочением, „определением очереди" — примеч. ред.). В общем, лексическое упорядочение не может быть представлено непрерывной функцией полезности от действительной переменной; такое ранжирование нарушает предположение о непрерывности. См. работу И. Пирса — I. F. Pierce. A Contribution to Demand Analysis" (Oxford, The Clarendon Press, 1946), pp. 22— 27; и работу А. Сен — А. К. Sen. Collective Choice and Social Welfare (San-Francisco, Holden-Day, 1970), p. 34. Для дальнейшего чтения см. работу Г. Хоутаккера — H. S. Houthakker. The Present State of Consumption Theory, Econometrica, vol. 29 (1961), p. 710.

В истории моральной философии концепция лексического порядка появляется время от времени, хотя нигде не обсуждается явно. Хороший пример можно найти в работе Хатчесона — Hutcheson. A System of Moral Philosophy (1755). Он говорит, что при сравнении наслаждений одного вида мы опираемся на их интенсивность и длительность; при сравнении же наслаждений разного рода мы должны рассматривать их длительность и достоинства вместе. Более высокие наслаждения могут стоить больше, чем наслаждения более низкие, как бы интенсивны и длительны они ни были. См. работу Селби-Бигге — L. A. Selby-Bigge. British Moralists", vol. 1 (Oxford, 1897), pp. 421—423. Хорошо известные взгляды Милля в работе Utilitarianism, ch. 2, pars. 6—8, весьма похожи на взгляды Хатчесона. Вполне естественно также ранжировать моральные ценности как лексически предшествующие неморальным ценностям. См, например, работу Росса — Roes. The Right and the Good, pp. 149—154. И конечно, первичность справедливости, отмеченная в § 1, как и приоритет правильности, который можно найти у Канта, являются дальнейшими примерами такого упорядочения.

Теория полезности в экономике начинается с неявного признания иерархической структуры желаний и приоритета моральных рассмотрении. Это ясно из работы У. Джевонса — W. S. Jevons. The Theory of Political Economy" (London, 1871), pp. 27—32. Джевонс использует концепцию, аналогичную хатченсонской, и ограничивает использование экономистами исчисления полезности наинизшим рангом чувствования. Обсуждение иерархии желаний и ее отношения к теории полезности см. работу Н. Джорджеску-Регена — Nicholas Georgescu-Roegen „Choice, Expectations, and Measurability", Quarterly Journal of Economics, vol. 68 (1954), pp. 510—520.

23. В этом разделе я следую в общих чертах своей статье „Outline of the Procedure for Ethics", Philosophical Review, vol. 60 (1951).

24. См. работу Н. Хомского — Noam Chomsky. Aspects of the Theory of Syntax (Cambridge, Mass., MIT Press, 1965), pp. 3—9.

25. Я полагаю, что этот взгляд восходит к „Никомаховой этике" Аристотеля. См. по этому поводу работу У. Харди — W. F. R. Hardie. Aristotle's Ethical Theory, ch. Ill, pp. 37—45. И Сиджвик рассматривал историю моральной философии как серию попыток установить „в полной силе и ясности те первичные интуиции Разума, научным применением которых здравая моральная мысль человечества может быть систематизирована и откорректирована" (The Methods of Ethics, p. 373). Он полагал, что философское размышление приведет к ревизии наших обдуманных суждений, и хотя в его доктрине есть элементы эпистемологического интиуитивизма, они не имеют большого веса в отсутствие систематических рассмотрении. По поводу методологии Сиджвика см. работу Дж. Шнивинда — J. В. Schneewind „First Principles and Common , Sense Morality in Sidgick's Ethics", Archiv fur Geschichte der Philosophie. Bd. 45 (1963).

60

***

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   74

Похожие:

A theory of justice iconВ. А. Геодакян Россия, Москва, Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, ран
«asynchronous» theories are needed. This article suggests a theory, which gives interpretations and predictions

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции