Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи




НазваниеАда Баскина Повседневная жизнь американской семьи
страница7/27
Дата публикации17.09.2014
Размер2.81 Mb.
ТипДокументы
literature-edu.ru > История автомобилей > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   27

Дружба



На одной из домашних party (вечеринок), куда я приглашена, ко мне устремляется симпатичный седовласый джентльмен. Лучезарно улыбаясь, он приобнимает меня за плечи и обращается к гостям:

— Вы еще не знакомы? Это наша гостья из России. Мой друг Ада.

Я польщена и немного удивлена. С одной стороны, мне приятно, что такой уважаемый человек, чиновник высокого ранга, считает себя моим другом. С другой — это немного странно. Мы познакомились с ним накануне, на другой вечеринке, и, пока сидели рядом, болтали о том о сем и ни о чем не больше двадцати минут. Пожалуй, маловато для установления дружеских отношений. Представив меня гостям, милый человек дает мне свою визитку и со словами: «Звоните в любое время. Не стесняйтесь — как это принято между друзьями» исчезает.

Недели через две у меня возникает идея, одинаково привлекательная, как мне кажется, для нас обоих — для меня и моего нового друга. Я набираю номер с визитки.

— Как вас представить? — слышу мелодичный голос секретарши. Она два-три раза переспрашивает и затем довольно правильно повторяет мое имя по телефону своему боссу. После паузы она очень любезно просит меня объяснить, кто я такая и по какому поводу звоню. Затем я снова слышу ее приглушенный голос: «Это русская, из Москвы, она говорит, что вы знакомы». Опять пауза, потом совсем уже медовый голосок сообщает мне, что ее начальник будет рад мне помочь, только я должна изложить суть просьбы вначале ей, она передаст ему, а потом она же мне непременно перезвонит. Я благодарю и — отказываюсь. История эта закончилась благополучно. Общий приятель, в доме которого мы познакомились, устроил нам еще одну встречу, мы все обсудили и положили начало новому проекту.

Однако неприятное чувство от легкости, с которой солидный человек воспользовался словом — нет, не просто словом, а понятием — друг, дружба, долго меня не оставляло. Потом-то я к этому привыкла. Едва ли не каждый новый знакомый после второй-третьей встречи называл меня своим другом, и я поняла, что, очевидно, современное употребление слова не совсем соответствует его традиционному значению.

Дело, однако, оказалось сложнее. Чтобы не заниматься самодеятельностью, я предоставлю слово авторитетным американским культурологам Максу Лернеру («Развитие цивилизации в Америке») и Йелу Ричмонду («От „нет“ до „да“, или как правильно понимать русских»). Прошу читателя простить меня за количество цитат и их длинноты. Но без этого непосвященному может показаться маловероятным такое утверждение: дружба в представлении американцев нечто весьма своеобразное.

Начну, однако, не с Америки, а с России. Йел Ричмонд пишет: «Для русских дружба — это широкое понятие, оно предполагает особые отношения... Друг — это человек, которому ты доверяешь, с которым готов пойти на откровенность, который подчас воспринимается как член семьи». А вот как ностальгически описывает дружбу по-русски знаменитый танцовщик Михаил Барышников (цитирую по тому же Йелу Ричмонду): «В России вы делитесь своими проблемами с друзьями. Это узкий круг людей, которым вы доверяете. И от которых получаете то же отношение. Беседа с друзьями становится вашей второй натурой. Потребностью. Скажем, ваш друг может прийти к вам в дом рано утром, без звонка, и вы встаете и ставите на огонь чайник...»И, наконец, уже от самого Ричмонда: «Дружба с русским не может быть легковесной».

Позвольте, но разве у американцев это не так? Нет, не так. А как? «Понятие „друг“ для большинства американцев — это всего лишь тот, кто не враг... — продолжает Ричмонд. — Один американец описывал мне русскую дружбу как нечто всеохватное. Она предполагает полную отдачу. Русский ждет от своего друга времени и внимания в таком объеме, который американец счел бы чрезмерностью, близкой к эксплуатации...» Макс Лернер не просто подтверждает это суждение, он дает его анализ: «В традициях американской жизни избегать ненужных сложностей и не ставить себя в уязвимое положение. Отсутствие сильных дружеских привязанностей — печальная черта американского характера». Далее он еще подробнее описывает этот самый «среднеамериканский характер» и находит в нем социально-психологическую подоплеку для неглубокого отношения к понятию «дружба»: «Нет ничего позорнее, чем дать себя „надуть“, а среди главных добродетелей числится твердость и отсутствие иллюзий. Человек не должен попасть в западню приятельских отношений, поэтому ему приходится отказываться от всего, что привязывает его к другому человеку».

И, наконец, прямым текстом делается вывод, подтверждающий мои впечатления, отметающий все сомнения в американской специфике понимания одного из важнейших видов человеческих отношений: «Дружба в Америке совсем не такое глубокое чувство, как в других странах. Особенно это относится к мужской дружбе, ибо считается, что в преданной и нескрываемой дружбе есть что-то дамское». Это писалось в начале восьмидесятых. Сегодня к этому надо добавить, что любая пара мужчин, гуляющих по парку, или вечером сидящих за столиком кафе вдвоем, или тем более живущих в одном доме вместе, воспринимается, как пара, имеющая сексуальную связь.

Но вернемся к содержанию этого понятия. Однажды я попросила студентов из моей группы ответить на вопрос: «Зачем нужен друг?» Ответы оказались на удивление похожими: «чтобы вместе отдыхать»; «чтобы посещать дискотеку, ездить за город, ходить в походы»; «чтобы вместе ходить в компьютерный зал, в библиотеку»; «чтобы было кого позвать на вечеринку».

— А к кому вы идете, когда у вас появляются личные проблемы?

— К шринку, — хором ответили студенты.

Shrink — это психотерапевт, то есть профессиональный «слушатель» клиента, решающий вместе с ним его проблемы. А как же поплакать в жилетку другу, быстрее набрав хорошо знакомый номер, раскрыть душу, услышать утешение, сочувствие? Всего этого дружба по-американски совершенно не предполагает. «Американец чрезвычайно неохотно вовлекается в личные проблемы других людей. Друг, конечно, познается в беде (у Ричмонда: „A friend in need is a friend indeed“), однако американец скорее предпочтет направить друга с его бедой к профессиональному психологу, чем изъявит готовность самому вникнуть в его личные проблемы».

Впрочем, это касается именно личных проблем. Если же речь идет о проблемах деловых, тут все с точностью до наоборот. Тебе помогут — и советом, и позвонят нужному человеку, и не поленятся послать кому-то письмо — по почте, простой или электронной. И не пожалеют времени, чтобы встретиться с кем-то, от кого зависит решение вопроса. Я лично сталкивалась с этой готовностью оказать реальную помощь несчетное количество раз. Об этом свидетельствует и тот список, размером в страницу, который я привела в своем предисловии. Другое дело, что и среди этих очень добрых моих друзей не так уж много было тех, которым я готова была бы раскрыть душу и получить взамен то же самое.

Одиночество



Со стороны кажется, что американцы врожденные коллективисты. Они общительны, открыты и контактны. Они состоят в сотнях клубов, ассоциаций, сестринств и братств. Охотно объединяются во всевозможные общества, радикальные, консервативные, либеральные, реакционные. Каждая из трех главных религиозных общин — протестантская, католическая, еврейская — имеет собственные клубы, занимается благотворительностью, ведет общественную работу, устраивает развлекательные мероприятия. Кажется, что коллективная жизнь кипит и человек глубоко в нее погружен.

Но если глянуть попристальней, выяснится, что при этом главная душевная драма американца — одиночество. Макс Лернер считает это противоречие между внешней коммуникабельностью и душевным одиночеством едва ли не самым главным парадоксом американского характера. Он пишет: "В гуще постоянных перемен и кипения, посреди массового общения американец чувствует себя одиноким. Он делает этот вывод на основании многих опросов и наблюдений американцев. Но для большей объективности обращается к оценке иностранца. Лернер вспоминает свои беседы с известным немецким психоаналитиком Керен Хорни. «Приехав в Америку из Германии, Керен вынуждена была изменить всю свою концепцию невротической личности, потому что она обнаружила, что внутренние истоки конфликтов в Америке совершенно иные, чем в Германии». Оставим в стороне Германию и немецкие комплексы. Но на чем основаны комплексы неполноценности американцев? Лернер пишет, что, по мнению Керен Хорни, главным источником психологической неустойчивости среднего жителя Америки является то, что в его жизни «слишком большую роль играет одиночество». А московский психолог Юлия Баскина, работавшая в Америке несколько лет, сформулировала свое главное впечатление так: «Это страна всеобщего одиночества».

Кто же этот демон, не выпускающий человека из застенков своего одиночества, не позволяющий ему познать то, что Антуан де Сент-Экзюпери называл роскошью человеческого общения? Почему ему малодоступна радость общения-понимания, глубокого, эмоционального? Имя этого врага — индивидуализм. «Каждый за себя, а Бог за всех нас», — вспоминает Лернер популярную речевку. И делает короткую ремарку: «В этой ключевой фразе главное — первая ее часть». И потом он еще несколько раз формулирует свой главный вывод: «американцам свойственны индивидуализм и атомизм». Этот «атомизм» мне приходилось наблюдать много раз.

...В группе, которая посещает мой семинар, вот уже третью неделю отсутствует девочка. Что с ней? Я задаю этот вопрос студентам-однокурсникам. Двадцать пять пар глаз смотрят на меня бесстрастно: никто не знает и никому не приходит в голову поинтересоваться, жива ли она вообще.

А про молодую преподавательницу, мою коллегу по кафедре, наоборот известно, что она больна. Лежит в госпитале. Кто-нибудь ее там навещал? Может, ей нужна какая-то помощь? Я обращаюсь с таким вопросом в профессорской к преподавателям, в ответ — молчание. И потом — один-единственный голос: «А при чем здесь мы? У нее же есть родные».

Впоследствии выясняется, что этот мой более чем естественный вопрос произвел сильное впечатление. Что и было зафиксировано документально. В деловую характеристику, которую обычно дают при переходе на другую работу — содержательность лекций, креативность, информативность, контактность, — мне вписывают абсолютно не подходящую по стилю фразу: «Проявила себя как очень теплый человек (very warm person)». Смешно, конечно. Но и грустно.

Так же, как грустно наблюдать студентов, направляющихся поодиночке в студенческий кафетерий, хотя только что они вместе сидели за одним столом — в лаборатории или бок о бок на лекции. Грустно видеть родителей, не старых еще людей, живущих в empty nest (пустом гнезде). Так называется семья, из которой уехали дети. А они уезжают очень рано, обычно сразу же после школы, и очень далеко — в другой город или штат. О причинах — в главе о детях.

Беседы



В самом первом моем host-home, в Миннеаполисе, ожидалась вечеринка. Собирались прийти человек сорок. При моем жадном интересе к американской жизни, при моей острой потребности узнать как можно больше и немедленно для меня этот прием значил очень много. Я ждала его со страстью гурмана, предвкушающего пиршество, в данном случае, разумеется, духовное. Разочарование, однако, меня постигло глубокое. И новых знакомств было много, и разговоров достаточно. Но при этом я не узнала почти ничего об Америке. И практически ничего, кроме справочных данных о своих собеседниках.

Андре Мишель, с которой я поделилась впечатлениями позже, ехидно усмехнулась:

— Да у них же это принятая форма общения — cocktail-style. Знаешь, это когда за ланчем собирается случайный народ, чтобы выпить бокал коктейля и поговорить с собеседником ровно столько времени, сколько уйдет на осушение этого бокала. Обо всем понемногу и ни о чем по существу.

Да, примерно то же я почувствовала и в тот вечер. Народ разбился на группки, в каждой велась оживленная беседа, а я переходила от одной группы к другой и понимала, что разговора в том смысле, как это принято у меня на родине, нигде нет. И хотя темы были разные, все они оказались для меня неинтересны и скучны. Впрочем, может быть, для иностранца и невозможна глубокая вовлеченность в чисто американский разговор? Ответ на этот вопрос я нашла у того же Макса Лернера: «В Америке беседу поддерживать не умеют. Где бы ни происходил разговор, он будет вертеться вокруг одних и тех же тем — информация о спорте и вечеринках, предложения заключить пари практически без всякого повода, профессиональное обсуждение служебных дел, женская болтовня о тряпках и покупках, обсуждение скандальных газетных сенсаций».

На той вечеринке непомерно большое место занимали разговоры о детях, но тоже чрезвычайно поверхностно — где учатся, каким видом спорта занимаются, кто заболел, кто выздоровел. И чуть меньше, но тоже много — беседы о животных: как себя чувствует ваша собачка, появились ли у нее щенки, где вы ее стрижете и т.д.

Позже я научилась сама инициировать беседы на проблемные темы — об образовании, например, или медицине, или о новых молодежных тенденциях. Собеседники мои не уклонялись, наоборот, охотно включались в обсуждение, даже немного спорили друг с другом. Говорю «даже», потому что несогласие с мнением собеседника считается, по-моему, просто дурным тоном. Если верить Максу Лернеру, «беседа у американцев отрывочна и стереотипна, всегда крутится вокруг того, что идет в кино или по телевидению. Это не столько обмен идеями, сколько способ разрядить нервы».

Перечитав последние строчки, я вдруг подумала: а чем, собственно, это плохо — просто весело поболтать, почесать языком, разрядиться? Разве лучше нагружать собеседника информацией, втягивать его в обсуждение проблем, ждать обмена серьезными идеями? И поняла — не лучше и не хуже. Речь просто идет о разных традициях. Чтобы была понятна эта разница, давайте посмотрим на беседу в России со стороны, глазами американца. Обратимся к тому же Йелу Ричмонду. «Разговор у русских, — пишет он, — легко начинается даже между абсолютно незнакомыми людьми... и никакие языковые сложности этому не помеха. Манера беседы обычно неспешная, хотя подчас весьма красноречивая, и при этом безо всякого притворства».

Добавлю от себя еще одно наблюдение. В отличие от американцев, которые даже в компании хорошо знакомых людей придерживаются поверхностного стиля, русские и с незнакомцами готовы пуститься в серьезное обсуждение проблем — экономических, политических, спортивных. Я несколько раз наблюдала, как во время беззаботной американской вечеринки где-нибудь в Нью-Йорке или в Чикаго приглашенные русские гости, никогда не видевшие до того друг друга, принимались обсуждать политическую ситуацию на родине, углублялись в историю вопроса, связывали его с глобальным положением в мире. А едва обнаружив разность воззрений, вступали в горячий спор, подчас переходящий в крик, что весьма удивляло и даже пугало американцев. И очень нравилось мне: вот это настоящий разговор — заинтересованный, страстный.

Ричмонд, конечно, эту особенность русской беседы не заметить не мог: «Каждый русский, кажется, рожден быть оратором... Они не просто обмениваются идеями, но и стараются их исследовать; разговор обычнно возникает спонтанно, но ведется весьма сосредоточенно. По собственному опыту знаю, что искусство беседы в Москве развито на более высоком уровне, чем где-либо в мире...»

Ричмонд советует: "Если вы хотите глубже узнать русских, сядьте с ними за стол. И лучше за стол на кухне. Именно во время такого кухонного разговора, за едой и водкой ведутся самые сокровенные беседы. При этом его и удивляет, и, кажется, восхищает легкость, с которой порой к беседе присоединяются внезапно, без приглашения появившиеся друзья.

Шутки, анекдоты, смех становятся все более оживленными, а настроение взлетает вверх. В результате чего все, включая гостей, чувствуют себя весело и естественно, что, по мнению Ричмонда, и является главной задачей хозяев: «Русские сделают все для того, чтобы гость, в том числе и иностранный, чувствовал себя желанным, чтобы у него было ощущение, что он не в гостях, а у себя дома, чтобы ему было уютно, свободно и комфортно».

За таким столом, пишет дальше автор, подчас решаются и строго деловые вопросы. Он вспоминает, что в 1970 году, когда США посетила правительственная делегация из СССР, самый эффективный результат переговоров был получен именно во время kitchen talk. Правда, это была американская кухня в доме одного из местных фермеров. Но велась беседа именно в русской манере: горячий разговор о проблемах сельского хозяйства затянулся далеко за полночь.

У самого Ричмонда много лет спустя тоже был подобный опыт. Тогда он работал советником по культуре американского посольства в Москве, и ему все никак не удавалось наладить книжный обмен между Америкой и Сибирью. И вот тогда он взял и прилетел в Новосибирск, явился к директору библиотеки Сибирского отделения Академии наук. Он рассчитывал на легендарное русское гостеприимство и не ошибся. Несмотря на рабочее время и рабочий кабинет, директор быстро организовал небольшое застолье. Он послал секретаршу в магазин. И через несколько минут его рабочий стол был накрыт: колбаса, буханка черного хлеба, бутылка водки и старый кухонный нож. «Беседа, подогреваемая нашими желудками, пока мы ели и пили за столом без тарелок, вилок и салфеток, перешла в интереснейший разговор о библиотечном деле и о книжном обмене». Надо ли говорить, что проблема была решена быстро, без обиняков?

Однако американцу Йелу Ричмонду далеко не всегда по душе манера, в которой русские ведут переговоры. Скажем, привычка рассматривать любую идею в историческом или философском аспекте, приятная в частной беседе, может сильно помешать в деловой. Ибо все «эти разговоры вокруг да около часто совершенно не связаны с решением, которое должно быть принято». Эту разницу в ведении бизнес-переговоров автор формулирует так: «Русские могут сидеть всю ночь, попивая чаек, дискутируя и рефлексируя, в то время как американцы потратят это время на то, чтобы подготовиться к тому, что они должны сделать завтра». И дальше: «Русские могут целый день дискутировать по поводу некой проблемы, но так и не предпринять никаких действий, в то время как американцы прежде всего проанализируют ее с практической точки зрения: детально рассмотрят, что конкретно мешает ее решить и как эти препятствия преодолеть. Русские больше расположены к созерцанию, американцы — к деловитости».

Нового, конечно, в этой реминисценции ничего нет: о деловитости американцев мы, в России, знаем давно. И, по моим личным наблюдениям, немножко даже эту деловитость преувеличиваем. Новое в другом.

Последнее время в России все больше учатся вести бизнес так, как это принято на Западе и в Америке. Учатся ценить время. Учатся не тратить лишних слов, а больше оперировать цифрами, расчетами, строгой информацией. Деловитость, рационализм, прагматизм — все это, конечно, чрезвычайно ценно и полезно в деловых контактах. Плохо только, когда этот стиль потихоньку переползает и на неделовые, приятельские отношения. Все чаще слышу я, что гости собираются не только для того, чтобы порадоваться бескорыстному общению, но и чтобы «переговорить с нужным человеком», «обсудить проект». Это, конечно, тоже нужно, но жаль, если прагматизм вытеснит нашу, очень российскую манеру вести беседу с единственной целью — духовного и душевного взаимообмена.

Вранье и доносительство



В солидном чикагском университете ДеПол случилось ЧП. Были отчислены сразу пять студентов за пользование шпаргалками на письменном экзамене. Двое — за то, что их написали, трое — за то, что ими пользовались. Все пятеро — иммигранты из России. В приказе ректора это преступление квалифицировалось как «недопустимый обман, жульничество, несовместимое с моралью университета». Сами же бедолаги-студенты объясняли свое поведение «особым менталитетом русских».

Я узнала об этом потому, что вскоре после события выступала в этом университете с лекцией «Америка и Россия: разница двух культур. Менталитет и традиции». Лекция была только для преподавателей, они-то и рассказали мне о происшествии и попросили объяснить: в чем именно состоит особая ментальность русских, которая позволила им пойти на этот cheating (обман). Я тогда, честно говоря, растерялась: «Обман, он и есть обман в любой стране, — сказала я. — Не вижу тут никакой особой ментальности».

Но вот я листаю оглавление книги Йела Ричмонда и вижу название главы: «Vranyo, the Russian Fib». В ней говорится, что русское слово «вранье» не имеет в словаре ни одного правильного эквивалента, оно непереводимо, ибо это нечто среднее между правдой и ложью, но ближе всего по значению к английскому «fib», то есть «привирать, сочинять, выдумывать». Автор приводит множество примеров, когда он сталкивался с таким полуобманом в России. Кое-какие из этих примеров мне показались некорректными. Скажем, он вспоминает, что, когда работал советником посольства, в середине 80-х, на прием к американскому послу не явился один из приглашенных гостей, сказался больным. Но Ричмонд узнал, что он был вполне здоров, просто, очевидно, «вышестоящие товарищи» не рекомендовали ему ходить в посольство США. Но разве Йел Ричмонд не знал советских порядков? Разве не понимал, что эта ложь была вынужденной?

Однако против большинства других примеров мне возразить нечего. Гид, приукрашивавший историю и современность СССР. Руководители, скрывшие катастрофу вблизи арктического поселка Осинск: нефть вырвалась из скважины и стала заливать тундру, но мир узнал об этом из сообщений радиостанции Би-би-си. Чернобыль... Да что говорить, пожалуй, и согласишься, что «вранье своего рода искусство, к которому так привыкли в России». Однако, добавляет Йел, эта привычка чужда американцам, она удивляет их и раздражает.

Если мне когда-нибудь доведется встретиться с мистером Ричмондом, я, возможно, расскажу ему пару эпизодов, чтобы он не слишком идеализировал своих соотечественников. Как-то раз, сидя у важного американского босса и лицезрея его лично, я слышала, как в соседней комнате секретарша по телефону сообщала кому-то, о ком, очевидно, была предупреждена, что ее начальника нет в городе и даже в стране. А в Лос-Анджелесе я сорок минут прождала на улице одну бизнес-леди, которая, наконец подъехав, подробно мне рассказывала, как она час простояла в пробках. И я бы обязательно поверила, если бы не звонила десять минут назад в ее офис, где мне сообщили, что она как раз сейчас выходит и направляется к машине.

Но это я так, злословлю, немножко вредничаю. На самом деле должна признать, что все это скорее исключения. В целом же американцам свойственна правдивость. Некоторые мои соотечественники, кстати, ошибочно принимают ее за наивность или простодушие. Но это просто привычка говорить все как есть.

Я вхожу в приемную и спрашиваю секретаря, здесь ли начальник. Она показывает на дверь: открыто, значит, хозяин там. Первое время эти открытые двери меня сильно смущали. У меня, предположим, конфиденциальный разговор. Я, входя, прикрываю за собой дверь. Но хозяин кабинета вскакивает и идет ее открывать, объясняя на ходу про «transparency». Это одно из тех ключевых слов, что определяет образ мыслей и поведение американцев. Переводится оно как «прозрачность», а означает, что все должно быть открыто, гласно, без секретов.

Человек, утаивший в налоговой декларации часть доходов, не только нарушает законы государства. Он нарушает законы морали общества. И очень скоро начинает чувствовать отношение к себе этого общества, где ложь — большой грех. Рассылая в поисках работы резюме-информацию о своей деловой биографии, автор не заботится о том, чтобы на нем стояли штампы, подписи. Все написанное принимается на веру. Еще важнее, чем резюме, — имя авторитетного человека, на которого вы можете сослаться. Часто этот человек предлагает вам сам: «Упомяните мое имя в вашем разговоре. Скажите, что это я дал телефон». И никаких рекомендательных писем, звонков. Просто — имя, произнесенное вслух, без всяких подтверждений. Однако при такой, казалось бы, бесконтрольности не дай вам Бог что-то в этой информации о себе приврать. Это очень сильно осложнит вашу карьеру, испортит репутацию.

Хорошая репутация — самое дорогое, что есть у делового человека, без нее он не сможет делать успешный бизнес. Многие крупные сделки совершаются устно: обе стороны берут на себя обязательства, от которых невозможно отказаться, даже если официальный договор еще не подписан. Если же кто-то нарушит эту этическую норму взаимного доверия, слух об этом тут же разнесется по бизнес-сообществу; с нарушителем вряд ли кто захочет иметь дело.

Помню, как меня удивило, что почти любой потенциальный работодатель подробно мне описывал все свои возможности, ситуацию нынешнюю и в перспективе независимо от того, собирался ли он меня взять на работу или отказать.

Трансперенси касается также и личной жизни человека, что ставило меня иногда в тупик. Сорокалетний школьный учитель Макс, недавно женившийся на русской девушке, сказал за домашним столом, где сидели малознакомые ему люди: «Ложусь завтра в клинику, в хирургию. Дело в том, что моя бывшая жена не хотела иметь еще детей, кроме наших двоих. Так что мне пришлось прооперироваться. А теперь мы с Таней решили завести ребенка, и врач сказал, что для этого нужна другая операция». Его русская жена дернула мужа за рукав и покраснела. Макс посмотрел на нее с удивлением: «Что-то не так?»

Так же свободно, не стесняясь рассказывают о своих болезнях, предстоящих операциях. Очаровательная девушка в незнакомой компании безо всякого смущения мимоходом замечает: «Когда я лечилась в Обществе анонимных алкоголиков...» Такая правдивость отсекает подозрение, что от тебя что-то скрывают. Она сильно облегчает общение.

Однако, как мы знаем, у каждого достоинства есть продолжение в виде недостатка. У трансперенси такое продолжение — доносительство. Я могла бы привести бесконечное количество примеров доносительства, не меньше, чем Йел Ричмонд — вранья в России. Доносят: ученик на ученика, водитель на другого водителя, сосед на соседа, студент на преподавателя...

На моей лекции девочка поднимает руку: «Мне звонила Морин, просила сказать, что она сегодня не придет, у нее заболела мама, — она делает небольшую паузу. — Но я встретила ее маму на улице, она шла на работу». Я смотрю на лица студентов — никакого осуждения.

Профессор Борис Покровский, русский иммигрант, считался лучшим преподавателем на кафедре славянских литератур. И очень строгим. Памятуя закалку Московского университета, где он работал до эмиграции, он выставлял отметки строго за знания, не делая исключений. Это, разумеется, нравилось не всем студентам. И вот на него поступил донос. Потом еще один. Потом третий. Его упрекали в необъективности, в фаворитизме, в любви к одним (на самом деле сильным студентам) и нелюбви к другим (конечно, слабым). Кончилось тем, что с ним не перезаключили очередной контракт. Я очень сочувствовала Борису, но все-таки слегка сомневалась: может, в доносах и была какая-то доля правды? Пока однажды похожая история не приключилась лично со мной.

Перед началом курса я предупредила студентов: поскольку курс авторский, то есть я сочинила его сама, то учебников никаких нет. Поэтому очень прошу занятия не пропускать: два раза еще прощаются, но если пропусков больше, то семестровая отметка автоматически снижается на один балл. Кто-то пропустил одно занятие, кто-то два... Джоан отсутствовала шесть раз. Я сказала, что вынуждена снизить ей оценку. Она кивнула, я решила, что в знак согласия.

Однако вечером того же дня мне позвонил заведующий кафедрой. Он сообщил, что получил по электронной почте письмо: Джоан жалуется на мое пристрастное к ней отношение, на явную недоброжелательность, поскольку только ей одной я снизила оценку на один балл. Я все объяснила, и заведующий сказал, чтобы я выбросила это из головы, он сам напишет студентке ответ.

На следующий день меня разбудил в восемь утра звонок из деканата. Секретарша сообщила, что теперь уже на имя декана пришло письмо, где слово в слово повторяется то, что было в первом. Я попросила соединить меня с деканом и теперь уже ему объяснила ситуацию. Он с минуту молчал, а потом сказал: «Видите ли, ваш курс факультативный, и если студенты вами недовольны, боюсь, нам не удастся его возобновить на будущий год». К счастью, к концу года студенты оценивали работу своих преподавателей. Почти все выставили мне высокие баллы, и курс оставили.

Но самым диким был донос одного преподавателя студентам на другого. На кафедре русского языка меня попросили прочитать короткий курс «Россия сегодня: социальный аспект». Свои лекции в Америке я читаю по-английски. Но тут мне предложили попробовать сделать это по-русски: курс четвертый, последний, студенты должны уже хорошо знать иностранный язык. Я прочла первую лекцию. В конце ее по реакции, а также по ответам на вопросы мне стало ясно, что они ничего не поняли. Кроме троих, у которых русский был приличным. Тогда я попросила не стесняться, задавать вопросы, если что неясно. Ни одного вопроса. Я их поняла: неудобно же перед самым получением диплома обнаруживать, что ты плохо знаешь язык. Ладно. Я решила, не травмируя их самолюбие, читать первую половину часа по-русски, а вторую резюмировать по-английски. А в следующий раз наоборот — сначала по-английски, потом по-русски.

Вдруг меня вызывает заведующий кафедрой и говорит, что ему на меня пожаловались трое студентов — те, которые хорошо знают язык. Они недовольны, что на моих занятиях мало слышат русскую речь. Я объясняю свою ситуацию, вызванную таким несложным психологическим эффектом: студенты недостаточно хорошо усвоили иностранный язык, но стыдятся в этом признаваться. Я, конечно, могу дальше продолжать читать по-русски, но ведь так они ничего и не поймут, и как же они тогда будут сдавать экзамен?

На следующее занятие, едва войдя в класс, я чувствую явное отчуждение всей группы. Не один-два, а все 25 человек сидят с холодными лицами. Никаких улыбок, к которым я здесь привыкла. Никаких шуток. Не действует ни одна из тех домашних заготовок — анекдотов, смешных историй, которыми я обычно снимаю напряжение аудитории. Так продолжается месяц. Наконец, один студент, очевидно, не выдерживает моих страданий и, озираясь, чтобы никто не увидел, говорит мне шепотом:

— Вы сказали доктору В., что мы только делаем вид, что знаем русский, а на самом деле вовсе его не знаем.

Взбешенная, я вбегаю в кабинет В.

— Эндрю, — едва сдерживаю себя. — Зачем вы передали студентам наш разговор? Зачем вы испортили мои с ними отношения? Разве вам было не ясно, что разговор этот строго между нами?

Он наклоняется ко мне поближе, доверительно заглядывает в глаза. И говорит как ребенку, может, и неглупому, но непросвещенному:

— Ада, дорогая, вы же в Америке, у нас здесь так принято.

Привычки



Разница у нас с американцами и в жестах, и в мимике, и в способах приветствовать друг друга. Сегодня, правда, это различие уже не так заметно. Потому что наша молодежь — а она сейчас много общается с американцами, смотрит их фильмы, ездит за границу — часто перенимает эту манеру общения. Но в начале 90-х, когда я впервые приехала в США, мне потребовалось время, чтобы научиться понимать привычки американцев.

Когда зрительный зал или стадион хочет показать свое одобрение, зрители под ободряющие крики поднимают вверх большие пальцы. Так же довольно часто делаем и мы. Но если они недовольны, они свистят, кричат «у-у-у» и опускают те же пальцы вниз. Видела я недавно такую же реакцию и на московском стадионе в Лужниках. Но это новая манера, откровенно заимствованная у американцев. Точно так же как «вау!» или «оу!» вместо привычных нам «ого!» или «ого-го!». Обыкновенное обезьянничанье. Нет, я вовсе не хочу сказать, что осуждаю такое перенимание. В эпоху глобализации это процесс естественный. Я просто прошу меня извинить, если упомяну какую-то специфическую американскую черту, а она окажется уже прочно вошедшей в наш обиход.

Итак, если американец выражает легкую досаду, он говорит «упс!» там, где мы — «ой!». «О'кей» означает согласен, договорились, хорошо, то есть нечто нейтральное. А вот «great, splendid, wonderful» — тоже согласие, но уже с эмоциональной окраской: замечательно, прекрасно, хотя это звучит и не так бурно, как по-русски.

Приветствуют американцы друг друга в основном тремя способами: good morning (afternoon, evening, night); hello и hi: доброе утро (день, вечер, ночь); здравствуйте, привет. Разница между ними в степени формальности. Студент студенту никогда не скажет good afternoon, преимущественно — hi. А увидев нового преподавателя, чаще всего не будет амикошонствовать и вместо hi скажет good afternoon или hello.

В ритуале приветствий есть некоторая особенность. Американец здоровается столько раз, сколько он тебя видит. А поскольку у нас принято желать здравия только раз в день, я первое время попадала в неловкое положение. «Хеллоу!» — воскликнул мой коллега, профессор, когда мы встретились с ним утром на лестнице. «Хай!» — отвечала я приветливо. Днем мы снова столкнулись в кафетерии. «Хай!» — снова приветствовал он меня. «Ты забыл, мы уже сегодня виделись», — улыбнулась я. Вечером, расходясь, мы увидели друг друга на разных концах длинного коридора. «Хеллоу!» — он приветственно помахал мне рукой. Я тоже помахала в знак того, что его вижу. Но вместо приветствия — не здороваться же третий раз за день — воскликнула: «Ты забывчивый. Мы уже виделись дважды». Он показался мне озабоченным. А наутро подошел ко мне с прямым вопросом: «Почему ты не хочешь со мной здороваться?» Хорошо, что быстро разобрались.

Американца и русского довольно легко различить по выражению лица. Я уже говорила, что улыбка у первого как бы естественное состояние лицевых мышц. Интересно, что довольно часто — я это наблюдала и в жизни, но чаще на телеэкране — человек продолжает улыбаться даже в состоянии горя. Хорошо помню телерепортаж о пожаре: мать, у которой погибла маленькая дочь, плакала, по лицу ее текли обильные слезы, но губы при этом улыбались. И она все время извинялась — sorry, sorry — очевидно, именно за эти слезы.

При этом в целом лица у американцев не очень выразительны. Я бы сказала, что признаком хорошего тона является некоторая неподвижность (исключая улыбку) лица. То же отмечает и Йел Ричмонд: «Русские часто жестикулируют и выражают эмоции посредством живой мимики. Американцы же считают такое поведение непривлекательным, а то и вовсе неприличным».

Это не значит, что американцы вообще не прибегают к мимике, но она специфична. На детском телешоу «Улица Сезам» к куклам был приглашен реальный мальчик.

— Что бы ты хотел передать своим друзьям? — спросил его ведущий.

Мальчик подумал и послал привет: он растянул мизинцами губы, сморщил лицо и высунул язык. Рожица была забавной, во всяком случае, привычной для американских ребятишек. Это шоу с интересом наблюдал четырехлетний Алеша, его родители недавно приехали в Чикаго из Москвы в командировку. Он целый день репетировал и вечером, когда пришел с работы папа, с удовольствием продемонстрировал ему рожицу. Если бы отец был эмигрантом, он, возможно, отнесся бы к поведению сына терпимо: чем скорее ребенок переймет американские привычки, тем лучше. Но семья приехала только на два года и приобщаться к местным нравам не собиралась. И папа крикнул сердито: «Сейчас же перестань так безобразно кривляться!» Алеша расстроился: «Американскому мальчику можно, а мне — нет?»

В Америке у меня проблема с громкостью голоса. Каждый раз, когда я сюда приезжаю, я чувствую себя орущей, словно пастух в поле. Мои американские друзья говорят на два-три тона ниже. По этому же признаку я легко могу распознать иммигранта из России или другой страны СНГ — они громко разговаривают и размахивают руками.

Еще о привычках. Американцы никогда не гладят детишек по голове. Я перестала это делать, когда поняла, что так делать не принято. Вначале же мне очень хотелось как-то выразить свою симпатию к малышам. Но едва моя рука касалась шелковистой головки, как ребенок либо начинал смотреть с недоумением, либо просто отпрыгивал в сторону.

Вообще касаться другого рукой и даже просто стоять близко считается дурным тоном. Как и многие мои соотечественники, я часто в знак доверительности кладу руку на руку собеседника, особенно если мы хорошо знакомы. Но после двух-трех удивленных взглядов мне пришлось от нее отказаться. В очередях — в банке, на станции за билетами — посетители стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Ближе — это уже неприлично. «Нарушение privacy», — объяснила мне моя подруга Бриджит МакДана. Прайвеси — это частная жизнь. Впрочем, это понятие распространяется не только на отношения с людьми, но и на информацию о зарплате или стоимости дома, квартиры. Чтобы задавать такие вопросы, нужно быть с человеком уж в очень близких отношениях.

А вот еще один пример прайвеси. Йел Ричмонд вспоминает, что видел в Москве такую картинку. Молодая мама гуляет в парке с ребенком. Малыш капризничает. И старушки, сидящие на скамейке, дают ей всевозможные советы. Бабули, по-видимому, решили, что молодая мама недостаточно заботится о ребенке. Они с осуждением заметили, что тот одет не очень тепло, что молния его курточки застегнута не до конца и что так он может скоро простудиться. Американцу это удивительно. А меня удивляет другое.

Одна моя приятельница-американка вышла из машины, где она сидела с закинутым подолом плаща. Она дошла до почты, провела там четверть часа. Потом посетила банк — провела там вдвое больше времени. А потом углубилась на час в супермаркет. Во всех трех местах было полно народу. Однако когда она вернулась к машине, подол плаща был все так же закинут на спину. Там я ее случайно встретила и сказала об этом. Она со смехом объяснила, что нигде не было зеркала, она не могла увидеть себя. «Но как же никто не сказал тебе, что одежда не в порядке?» — удивилась я. «О, это не принято, — ответила она. — Это мое прайвеси».

Особая проблема для меня — directions, то есть информация о поиске нужного адреса. Несколько поколений американцев передвигаются в основном на машинах. Они часто шутливо называют себя кентаврами, имея в виду слитность человека со средством передвижения. Ну, не с лошадью, так с машиной. В любое время суток, по любой необходимости американец заводит автомобиль.

Помню, в Чикаго в первом часу ночи, во время позднего застолья в милой семье Чака и Розалинды Каролек у меня спросили, какой сок я люблю. Я ответила, что люблю грейпфрутовый, но могу выпить любой. За беседой я забыла об этом коротком разговоре и даже не заметила, что хозяин исчез из-за стола. Через несколько минут он появился и поставил на стол коробку грейпфрутового сока, холодную, только что с морозной улицы. «Где ты был, Чак?» — удивилась я. «В супермаркете». — «Господи, да зачем же ночью? Да в такую даль?» — «Ну, какая даль — тут миль пять, не больше».

Поэтому когда американец дает вам объяснения, как добраться до нужного места, он мыслит в масштабе автомобильного времени, и только. Ему даже в голову не приходит спросить, есть ли у вас машина. У меня ее в Америке нет, передвигаюсь я общественным транспортом, если он есть, а если нет — на машинах друзей.

Однажды меня привезли в гостиницу университета Олд Доминиан, штат Вирджиния. Уезжая, мои провожатые спросили, не нужны ли мне продукты. Я поинтересовалась, а далеко ли магазин. Мне ответили: «Да нет, минут десять».

В указанном направлении я шла минут пятнадцать и обнаружила себя на узенькой боковой дорожке хайвея — широченного шоссе без светофоров с потоком мчащихся машин, по пять рядов в каждую сторону. Никакого намека на магазин не было. Я прошла вперед еще столько же. Картина не изменилась. Идти обратно мне показалось глупым, и я уныло потащилась дальше. Голодная и злая, часа через полтора я наконец приплелась в большой супермаркет. Там накупила продуктов и вызвала такси. На машине я была дома действительно через десять минут.

Я думаю, что именно из-за этой привязанности к автомобилю американцы обрели и другую привычку: они не любят гулять. Вы можете встретить множество бегущих людей — это так называемый джоггинг, бег трусцой. Можете, хотя и реже, увидеть быстро идущих спортивным шагом. Но вот чтобы просто гулять, прогуливаться по улице — это не принято. Мне всегда сложно вытянуть американского приятеля на прогулку. «Хорошо, хорошо, — обычно соглашается он. — Сейчас заведу машину». — «Какая машина? Мы же идем гулять, дышать свежим воздухом». — «Но ведь до парка надо доехать».

В последние годы мне все труднее писать об американских привычках. Только приготовишься рассказать что-нибудь специфическое — а это, оказывается, уже вошло в наш, российский, обиход. Недавно на лекции в Institute for Advanced Studies (здесь, в Москве, американские студенты углубляют свои знания о России) я спросила ребят: «Вы здесь уже целый месяц. Покажите мне, как русские прощаются, как они машут рукой». И мои слушатели изобразили так хорошо известный им жест — поднятая ладонь покачивается из стороны в сторону. «Нет, нет, — возразила я, — так прощаются у вас, в Америке. А у нас — вот так». И я помахала рукой. Американцы недоуменно переглянулись: да нет, мы это делаем одинаково. «Стали делать», — пробурчала я.

Nyekulturno



Именно так, латинскими буквами, пишет это слово «некультурно» Йел Ричмонд, с иронией описывая неприятие русскими некоторых сугубо американских привычек. Меня, признаться, тоже кое-что шокировало. Например, появление в пальто в самых престижных театральных и концертных залах. Зрители партера, где билет стоит не дешевле 200 долларов, снимают роскошные шубы непосредственно на своем месте, затем кладут их на полу у ног, являя окружающим роскошные туалеты и сверкающие драгоценности. Разве это нельзя назвать nyekulturno? Всю условность этого отношения я поняла, когда прочла у Ричмонда такую фразу: «Появление в пальто в общественных зданиях здесь считается неприличным, хотя бродить по коридорам отеля в пижамах и халатах, словно это коммунальная квартира, вполне допустимо». Метко отпасовано!

Правда, затем Ричмонд входит в раж и, на мой взгляд, совершенно зря насмешничает над тем, что русские считают неприличными некоторые привычки американцев. Ему кажется смешным, что в России на людях не принято стоять, держа руки в карманах, сидеть с широко расставленными ногами, скрещивать руки на затылке, обнимать спинку стула или сидеть развалившись в кресле — все это американцы привыкли делать у себя дома. Так же, как привыкли ради удобства класть ноги на стол. Это осуждение американских привычек он склонен объяснять недавним деревенским прошлым российских горожан, которые, как всякие неофиты, стремятся показать миру, что они усвоили правила хорошего поведения.

Я думаю, что Й. Ричмонд здесь ошибается. Во-первых, так называемые хорошие манеры пришли в российский быт от дворян, а не от крестьян. А те, скорее всего, позаимствовали их у французов. Во-вторых, все эти американские вольности, вроде укладывания ног прямо под нос собеседнику, сидящему за столом напротив, осуждают прежде всего европейцы.

Как-то мне попалась брошюрка «Как американскому бизнесмену правильно вести себя в Европе», выпущенная в Сан-Франциско. Там подробно перечислялись все манеры, которые американцы считают проявлением свободы и независимости, а европейцы «принимают за наглость и неуважение к себе». Сейчас, кстати, в Европе американцы стараются держаться более сдержанно. Да и в самой Америке, между прочим, ноги на стол кладут значительно реже, во всяком случае в присутствии иностранцев. Хотя позволяют себе другие формы релаксации.

Я, например, ужасно огорчилась, заметив, как на моей лекции студенты жуют сандвичи и посасывают кофе из бумажных стаканчиков. Я решила, что им просто неинтересна моя лекция. Меня успокоила одна студентка, сказав: «Ну что вы, мы так же едим и пьем в кино, даже во время самого увлекательного фильма».

Упомяну еще одну привычку американцев, которая показалась мне довольно неожиданной. Я имею в виду использование пола как вполне полезной поверхности, вроде, скажем, стола или лужайки. Помню, в Нью-Йорке я впервые увидела эту картинку в одном небольшом колледже: студенты лежали прямо на полу, бросив рядом сумки, куртки, — ели, читали, обнимались. В Москве я рассказала об этом своим студентам в МГУ, и они не поверили: «Вы, наверное, были в каком-нибудь захудалом колледже». На следующий год я была приглашена в Стэнфорд, в один из самых престижных университетов Америки. Как вы думаете, что я увидела, едва переступив порог длинного коридора? Прямо у моих ног лежал студент на животе, листал газету и прихлебывал чай.

Посмеивается Ричмонд и еще над одной особенностью русских — принимать участие в том, что происходит на улице с совершенно незнакомыми тебе людьми. Он вполне к месту вспоминает старый анекдот о том, как школьник объясняет учителю, почему он опоздал на урок: помогал старушке перейти через улицу. «Сколько же времени ты на это потратил?» — спрашивает учитель. «Полчаса». — «Почему же так долго?» — «Так уговаривать пришлось. Она совсем не собиралась через улицу переходить».

На это я тоже могу отпасовать Йелу Ричмонду. Как-то раз в автобусе, где все сидячие места были заняты, я заметила очень старую женщину, она стояла, прикрыв глаза, держась за поручень, и при каждом повороте с трудом удерживалась на ногах. Ей было явно плохо. Около нее сидел молодой парень с симпатичным улыбчивым лицом. Я несколько минут наблюдала за ними обоими, затем не выдержала: «Извините, сэр, вы не могли бы уступить свое место пожилой леди?» — «Да, конечно. Я бы и раньше это сделал, но она не просила», — сказал он, вставая. И дружелюбно мне улыбнулся.

Такие вот мы разные.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   27

Похожие:

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconРабочая программа по курсу Повседневная жизнь русского дворянства
Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconКнига небес и ада ocr busya «Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес «Книга небес и ада»
«Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес «Книга небес и ада»»: Симпозиум; с-пб.; 2001

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconБерковиц. Агрессия: причины, последствия и контроль
Американской психологической ассоциации, занимающиеся проблемами личности и социальной психологии, а также Международное сообщество...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconРайонный конкурс на лучшую разработку проектной деятельности семьи...
Муниципальное Бюджетное Дошкольное Образовательное Учреждение детский сад с. Талачево муниципального района Стерлитамакский район...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconSpelcheck Stanichnik «Средний пол»
История жизни гермафродита, искренне и откровенно рассказанная от первого лица. Повествование ведется на фоне исторических, общественно-политических...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconРазработка урока : “ Тема семьи в русской литературе ” Работа
Тема семьи – одна из сквозных тем как в мировой, так и в русской литературе. Благодаря ей раскрываются и взаимоотношения поколений,и...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconModern Russia: a transitional society the transitional forms of family relationships
В статье рассматривается процесс освобождения человека от давления социального и природного окружения, последствия этого процесса...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconРоль семьи в формировании личности ребенка
Преемственность в работе доу и семьи: понятие, готовность ребенка к школе, содержание, формы и методы работы доу и школы, формы сотрудничества...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи icon"Расстрел царской семьи: факты и выводы"
Царской Семьи, бесчисленное количество раз поднимался вопрос о т н. "каббалистических знаках", а также о загадочной надписи, оставленной...

Ада Баскина Повседневная жизнь американской семьи iconВ. М. Целуйко вы и ваши дети. Психология семьи
Целуйко В. М. Вы и ваши дети. Психология семьи. Роств-на-Дону: Феникс, 2004. 283 с

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции