Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно




НазваниеЭтого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно
страница7/9
Дата публикации12.05.2014
Размер1.36 Mb.
ТипДоклад
literature-edu.ru > Рефераты > Доклад
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Седьмой доклад

Дорнах, 2 октября 1920г. вечер

Мои объяснения, касающиеся границ познания природы, позволяют, по меньшей мере, едва обозначив, показать, в чём состоит разница между познанием высших миров, как об этом говорит духовная наука, и тем познанием, о котором мы говорим, исходя из обычного сознания, в повседневной жизни или в тра­диционной науке. В повседневной жизни и в традици­онной науке в отношении наших познавательных сил мы остаёмся стоять на том, чего добились благодаря воспитанию, которое довело нас до определённой по­ры жизни, и на том, что мы в состоянии совершать благодаря этому воспитанию, исходя как из унаследо­ванных свойств, так и из общечеловеческих свойств. Но то, что называется в границах антропософски ори­ентированной духовной науки познанием высших ми­ров, основывается в известной мере на дальнейшем воспитании, на необходимости самому взять в свои руки дальнейшее развитие. Точно так же, как ребенок может продвигаться вперёд к обычному сознанию, так в дальнейшем ходе жизни можно через самовос­питание достигать более высокого состояния созна­ния. И тогда, уже в этом, более высоком состоянии сознания, раскрываются те вещи, которые обычно мы тщетно ищем на обеих границах естественного позна­ния - на границе материи и на границе сознания, при­чём, здесь подразумевается обычное сознание. О та­ком более высоком сознании, благодаря которому че­ловеку становится доступна следующая ступень дей­ствительности по сравнению с обычной повседневной действительностью, о таком сознании, уже упоминаемом нами, говорили восточные мудрецы в древние эпохи. И они стремились к такому высокому развитию с помощью средств внутреннего самовоспитания, со­ответствовавших именно их расовым особенностям и их стадии развития. Только познавая открывающееся человеку через такое высокое развитие, полностью воспринимаешь смысл того, что излучается нам из древних восточных документов мудрости. При необ­ходимости характеризовать путь развития, восприня­тый этой мудростью, следует сказать: это путь инспи­рации. Именно тогда человечество было определён­ным образом ориентировано на инспирацию. И хоро­шо, если мы для понимания этого пути развития в высшие области познания предварительно проясним себе, каким, собственно, был этот путь развития этой древней восточной мудрости. Только сразу замечу, что этот путь уже абсолютно не годится для нашей западноевропейской цивилизации, так как человечест­во непрерывно развивается, оно продвигается вперёд. И тот, кто хочет - как это делали многие - для вступ­ления на путь высшего развития вернуться снова к древним восточным наставлениям мудрости, тот стремится, по сути дела, замедлить развитие человече­ства, а также показывает, что не имеет никакого ис­тинного понимания относительно благополучного развития человечества. Мы живём обычным сознани­ем в нашем мыслительном мире, в мире наших эмо­ций и в мире нашей воли и закладываем основы того, что тут в душе раскачивается вверх-вниз как мысли, эмоции и воля - мы это основываем, познавая. И вос­приятия внешнего мира, восприятия физически-чувственного мира являются как раз тем, в чём наше сознание, по сути дела, только пробуждается.

Тут речь идёт о том, чтобы осознать, что для вос­точных мудрецов, для так называемых посвященных Востока, был необходим некий другой образ жизни, другое отношение к трактовке восприятий, мышления, чувства и желания, нежели то, которое имеет человек в обычной жизни. Мы можем прийти к некоему пони­манию того, что, по сути дела, существовало там как путь развития в высшие миры, если посмотрим на следующее. В определённом возрасте мы развиваем к большей свободе и к большей независимости то, что мы называем духовно-душевным. Можно, например, привести характеристику того, как духовно-душевное, действующее в теле организующе в первые годы дет­ства, затем со сменой зубов высвобождается и до оп­ределённой степени становится свободным; как далее человек живёт свободно со своим «Я» в этом духовно-душевном; как это духовно-душевное отдаёт ему себя, в то время как прежде - если я могу так выразиться -оно занималось созиданием тела. Теперь же, по мере того как мы всё больше и больше врастаем в жизнь, вступает то, что прежде всего ради обычного сознания в самом зародыше подавляет развитие этого освобож­дённого духовно-душевного в направлении духовного мира. Мы как люди в своей жизни между рождением и смертью должны проделать путь, который встраивает нас во внешний, земной мир как пригодных для него существ. Мы должны усвоить способности, дающие нам возможность ориентироваться во внешнем чувст­венно-физическом мире. Кроме того, мы должны вы­работать такие способности, которые делают нас по­лезными членами в социальной жизни, совместной с другими людьми.

Вступающее тут есть нечто тройственное. Это тройственное приводит нас в правильную связь, в частности, с внешним человеческим миром, регулирует нашу взаимосвязь с внешним человеческим миром -это речь, это возможность понимать мысли нашего окружения, это также возможность добиться понима­ния, до некоторой степени восприятия, другими чело­веческими «Я». Говоря об этих трёх вещах: воспри­ятие речи, восприятие мыслей и восприятие «Я», -высказывают нечто, что рассматривается просто, но однако для тех, кто серьезно и добросовестно стре­мится к познанию, это не является таким простым. Обычно мы говорим только о пяти чувствах, к кото­рым новая физиология присоединяет затем ещё неко­торые внутренние чувства. Таким образом, в пределах внешней науки мы не имеем никакой совершенной системы органов чувств. Так вот, по поводу этого во­проса я ещё буду здесь с вами говорить (51). Но сего­дня я хочу только отметить, что это иллюзия, когда полагают, что с чувством слуха, с устройством слуха и с тем, что сегодняшняя физиология фантазирует по поводу устройства слуха, было дано уже и понимание речи Так же, как мы имеем чувство слуха, мы имеем и чувство речи. Этим не подразумевается чувство (впрочем, и его так называют), которое побуждает нас говорить, но этим подразумевается то чувство, кото­рое делает нас способными понимать восприятие речи точно так же, как чувство слуха делает нас способны­ми воспринимать тон как таковой. Когда-нибудь по­лучат совершенную физиологию и тогда-то узнают, что это чувство речи абсолютно аналогично всякому другому чувству, что оно по праву может быть выра­жено в собственном смысле. Оно только шире распро­странено внутри человеческой организации, чем вся­кое другое, более локализованное чувство. Однако, это то чувство, которое должно быть чётко ограничено. И точно так же мы имеем одно, правда, распро­страняющееся почти по всей нашей телесности, чув­ство восприятия мыслей другого существа. Ибо то, что мы воспринимаем в слове, ещё не есть мысль. Нам необходим другой орган, другая организация, кроме одной только организации восприятия слова, если мы хотим сквозь слово понять мысли, сообщае­мые нам другим существом.

И точно так же мы наделены чувством, распро­странённым, разумеется, по всей нашей телесной ор­ганизации, которое мы можем назвать чувством для восприятия «Я» другого человека. В этом отношении ведь и наша философия нового времени, я бы сказал, не вышла из младенчества, ибо сегодня, например, можно часто слышать, как говорят: мы встречаем ка­кого-либо человека; мы знаем, что человек оформлен так и так. Вследствие того, что встреченное нами су­щество кажется нам сформированным так же, как и мы сами, и что мы как люди наделены «Я», мы дела­ем, до некоторой степени подсознательно, вывод: "Аа, он также имеет в себе я". Это противоречит всякому психологическому факту. Кто может реально наблю­дать, тот знает, что существует непосредственное вос­приятие - не умозаключение по аналогии, - благодаря которому мы приходим к восприятию другого, чужого «Я». Собственно, только один человек, Макс Шелер (53), дружески расположенный или, я бы сказал, род­ственный Гётгингенской школе Гуссерля (52), пришёл к выводу как раз об этом непосредственном воспри­ятии «Я» другого человека. Так что можно сказать: идя вверх от обычных чувств человека, мы должны распознавать ещё три чувства: чувство речи, чувство мысли и чувство «Я». Эти чувства проявляются в ходе человеческого развития по мере того, как наружу выступает как раз то, что постепенно выделяется от рож­дения до смены зубов в том существе, которое я вам охарактеризовал.

Эти три чувства прежде всего указывают нам на взаимосвязь, на общение с другими людьми. Благода­ря наличию этих трёх чувств нас в определённой мере вводят в социальную жизнь среди других людей. Но путь, которым овладевали посредством этих трёх чувств как раз для цели высшего познания, у древних, а именно у индийских мудрецов, был иным. Душа об­ращалась к словам с целью высшего познания не так, чтобы с помощью этих слов понять то, что говорил другой. Она своими силами была обращена к мыслям не с тем, чтобы при этом были восприняты мысли другого, и не так она была направляема к «Я», чтобы вследствие этого сочувственно воспринять это «Я» другого. Это предназначалось для обычной жизни. Когда мудрец, так сказать, из своего устремления к высшему познанию, из своего пребывания в духовных мирах снова возвращался в обычный мир, тогда он нуждался в этих трёх чувствах в обычном смысле сло­ва. Но в том случае, когда он хотел развивать метод высшего познания, тогда эти три чувства ему нужны были по-другому. Слушая другого, воспринимая речь, он до определённой степени не позволял пронизать словом силы души, что позволило бы постигая, дойти до другого человека сквозь слово, но он сам оставался при слове. Он ничего не искал позади слова. Течение душевной жизни он направлял только до слова. Бла­годаря этому ему давалось усиленное восприятие сло­ва. Он отказывался от понимания через слово чего-то другого. Он всей своей душевной жизнью жил этим словом; просто он использовал слово и соответствен­но порядок слов так, что мог целиком вжиться в эту речь. Он формировал определённые изречения, про­стые устойчивые (wortschwere) изречения, с помощью которых он старался всецело жить в звучании слова, внутри тона слова. И всей своей душевной жизнью он был захвачен звучанием слова, которое он повторял. Это вело затем к формированию такой жизни в изре­чениях, в так называемых «мантрах». Мантрическое искусство, жизнь в изречениях, состоит в том, что со­держательную часть слова не понимают через изрече­ние, а сами изречения переживаются как музыкальное; что сами изречения связывают с собственной душев­ной силой и остаются внутри изречений; что свою душевную силу, живущую в изречениях, укрепляют с помощью непрерывных повторений и через вновь и вновь постоянно повторяющиеся изречения усилива­ют эту свою душевную силу. Это искусство постепен­но достигло высокого уровня и преобразовало силу, обычно присутствующую в нашей душе для того, что­бы посредством слова мы могли понимать другого че­ловека, в другую силу. Произнесением и повторением мантрического изречения в душе взошла некая сила, некая сила в душе взошла через повторение мантрама, только она не привела к другим людям, а ввела в ду­ховный мир. И если таким образом в мантрах воспи­тали душу, если преуспели так, что ощутили внутрен­нее действие и струение этой душевной силы, остаю­щейся обычно неосознанной, так как всё внимание направлено на понимание через слово другого челове­ка; если достигли того, что такую силу ощущают как некую душевную силу, как, например, обычно ощу­щают напряжение мышцы, желая что-либо выполнить рукой, - тогда созрели для постижения того, что за­ключено в силе, в высшей силе мысли. В обычной жизни с помощью мыслей ищут пути приближения к другому человеку. Но с помощью этой силы мысли постигают совсем в другом роде. Постигают ткание мыслей во внешней действительности. Вживаются во внешнюю действительность. И вживаясь, восходят к тому, что я описал вам как инспирацию.

И тогда на этом пути приходят уже к тому, чтобы вместо переживания себя в «Я» другого человека, восходя жить в «Я» индивидуализированных духов­ных существ, окружающих нас точно так же, как ок­ружают нас существа чувственного мира. Описанное мной здесь для вас было для древнего восточного мудреца само собой разумеющимся. Так его душа в известной мере странствовала, восходя к восприятию духовного мира. Он достигал в высшей степени того, что можно назвать инспирацией. И он сам был как раз организован для этой инспирации. Ему не надо было, как западному европейцу, опасаться того, что во вре­мя этого странствования при выходе из тела он может как-то утратить своё «Я». А в более поздние эпохи, вследствие продвижения человечества в своём разви­тии, уже возникло такое состояние, что можно было довольно легко вступить во внешний мир без своего «Я». Тогда заблаговременно стали проявлять заботу о том, чтобы тот, кто должен был стать учеником выс­шей мудрости, не входил в этот духовный мир без во­дительства и уж не впадал бы патологически в ту ма­нию сомнения, о которой я здесь говорил в эти дни. Во времена древних восточных эпох из-за расовых особенностей ученику вообще не следовало этого бо­яться. Но при дальнейшем продвижении человечества всё-таки возникла такая опасность. Отсюда та осто­рожность, которую строго соблюдали именно в вос­точных школах мудрости. Ученикам указывали на не­обходимость следования не какому-то внешнему авторитету (современное понимание авторитета возник­ло, собственно говоря, лишь в западноевропейской цивилизации), но на необходимость развить в себе следование примеру руководителя, гуру, путём само собой разумеющегося приспособления к обстоятель­ствам. То, что переживал руководитель, то, как он стоял внутри духовного мира в одиночестве без мании сомнения и даже без склонности к мании сомнения -это ученик просто воспринимал, и это восприятие при его вхождении в инспирацию настолько оздаравлива-ло, что патологическая мания сомнения не могла его настигнуть.

Но даже если духовно-душевное таким образом сознательно вытаскивается из физического тела, то потом непременно возникает нечто другое. Для чело­века потом возникает необходимость снова восстано­вить связь с физическим телом, которое теперь тоже должно стать более сознательным. Сегодня утром я уже говорил, что нельзя допускать патологическое, нельзя допускать, чтобы человек, наполненный до из­вестной степени только эгоизмом, не любя, погружал­ся в своё физическое тело, ибо вследствие этого он неправильно овладевает своим физическим телом. Между седьмым и четырнадцатым годами человек, как я сказал, овладевает своим физическим телом ес­тественным образом, напечатлевая этому телу ин­стинкт любви. Но даже это естественное напечатление любви может как раз протекать патологически. Имен­но при этом выявляются повреждения, описанные мною сегодня утром как патологические состояния. С учениками древней восточной мудрости также, разу­меется, могло происходить такое, когда, находясь вне своего физического тела, они не находили возмож­ность снова связать правильным образом духовно-душевное с этим физическим телом. Тогда употребля­ли другую меру предосторожности, к которой, верну­лись даже психиатры, по крайней мере, некоторые из них, когда должны были лечить людей, заболевших агорафобией, боязнью пространства, или чем-либо подобным. Обмывания водой, холодные обмывания -это те вполне физические меры, которые должны бы­ли тут избрать. И когда, с одной стороны, вы слыши­те, что в восточных мистериях - это были школы по­священия, школы, которые должны были вести к ин­спирации, - использовалось в качестве меры предос­торожности подражание гуру, то с другой стороны, вы слышите о всевозможных случаях, когда в качестве меры предосторожности применялись холодные об­мывания и тому подобное. Если поймут человеческую природу так, как её можно понять с помощью духов­ной науки, то поймут и то, что обычно в древних мис­териях звучит довольно загадочно. Человека защища­ли от того, чтобы вследствие неправильного соедине­ния своего духовно-душевного с физическим, он по­лучил ложное ощущение пространства, ложное чувство пространства, которое могло привести его к боязни пространства и тому подобному, и которое могло привести его к неправильному поиску своих социальных отношений с другими людьми. Это, ко­нечно, опасность, но опасность, которую, пользуясь любым руководством по высшему познанию, могут избежать и должны избежать, и обязательно избегут. Но эта опасность существует, так как, когда человек ищет путь к инспирации тем способом, который я описал, он в таком случае определённым образом ис­ключает пути речи и мышления в направлении к «Я» -к другому человеку, и если он покидает своё телесное болезненным образом, даже когда это не является целью высшего познания, а вызвано только патологиче­скими состояниями, тогда он может уклоняться от со­ответствующего взаимного общения с другими людь­ми. Кроме того, то, что при упорядоченном духовном исследовании развивается нормально и, более того, целесообразно, вследствие вышесказанного может развиться прямо-таки болезненно-патологически. В данном случае человек устанавливает такую связь ду­ховно-душевного со своим телом, что вследствие слишком сильного погружения в это тело он ощущает себя в нём настолько эгоистичным, что начинает не­навидеть общение с другими людьми и становится ан­тисоциальным существом. В мире часто можно встре­чать довольно неприятные последствия такого патоло­гического состояния. Я познакомился с особенным человеческим экземпляром такого рода, экземпляром человека, который был родом из семьи, члены которой были склонны к определённому высвобождению ду­ховно-душевного из физического и заключали в себе личности - а я познакомился с ними довольно близко, - которые искали путь в духовные миры. А один де­градирующий член этой семьи развивал эту тенден­цию некоторым образом болезненно, патологически и дошёл, наконец, до того, что вообще не позволял при­близиться к своему телу уже ничему, что как-либо могло приблизиться к нему со стороны внешнего ми­ра. Поесть-то этот человек должен был, однако - мы ведь все здесь взрослые люди - умывался он своими собственными выделениями, потому что у него был страх перед водой, явившейся из внешнего мира. И всё же я не могу сейчас описать всего того, что он имел обыкновение делать ради своей полной изоля­ции. Он делал всё, чтобы отделить своё тело от внеш­него мира, чтобы всецело стать антисоциальным существом. Он всё это совершал, так как был слишком глубоко погружён своим духовно-душевным в телес­ность, так как слишком крепко, слишком интенсивно был связан с этой телесностью.

Описанное мной непременно подразумевает и гётеанизм: таким образом, одно, ведущее к высочайше­му, чего мы можем достичь, прежде всего, как земные люди, связано с другим, с тем, что ведёт к патологиче­ским низинам. Стоит ведь только немного познако­миться с учением Гёте о метаморфозе (54), и уви­дишь это. Гёте стремился понять, как различные чле­ны, например растения, расходятся в развитии друг от друга (дивергируют), и вместе с тем он познавал, как вещи претерпевают метаморфозы; с особым пристра­стием он всматривался в те состояния, которые возни­кают через видоизменения листа, через видоизмене­ния цветка и через видоизменение тычинки. Гёте, кроме того, уяснил себе, что при созерцании патоло­гического правильно созерцающему может раскрыть­ся как раз истинная сущность выздоровления. И в са­мом деле, совершать правильный путь в духовный мир можно только, если знаешь, в чём заключена, собственно, сущность человеческой природы, и каки­ми многообразными способами может проявляться это сложное существо человеческой природы.

Но с другой стороны мы также видим, что в из­вестной мере в поздние времена Восток ещё рассчи­тывал на то, чтобы останавливаться до слова, не руко­водить душевными силами сквозь слово, а жить внут­ри слова. Мы это видим, например, в речах Будды. Почитайте-ка эти речи Будды с их многими повторе­ниями (55). Я познакомился с европейскими людьми, любившими те издания Будды, где были вычеркнуты многие повторения за исключением единственного дословного текста одного тезиса; и эти люди полага­ли, что тогда-то, когда они получили таким образом вычеркнутого Будду, в котором всё повторяется толь­ко один раз, они познают истинное содержание того, что в действительности подразумевал Будда. Так по­степенно западная цивилизация лишилась всякого по­нимания восточного существа. Ибо если мы воспри­нимаем лишь то, что в речах Будды находится до­словно, что заключено в речах Будды в виде содержа­ния, если мы как западные люди ценим речи Будды только судя по содержанию, мы не воспринимаем в себя воззрения Будды, воспримем же мы их лишь то­гда, когда будем жить в словах, когда будем жить в том укреплении душевных сил, которое возникает че­рез повторение. Если мы не овладеем способностью ощущать нечто при непрерывных повторениях и рит­мическом возвращении определённых пассажей, то не придём к тому, что, собственно, подразумевал Буд­дизм.

Итак, необходимо ознакомиться с внутренней сущностью восточной культуры. Ибо без знакомства с внутренней сущностью восточной культуры даже не достигнешь истинного понимания наших западных вероисповеданий, так как, по сути, эти западные веро­исповедания, в конце концов, происходят из восточ­ной мудрости. Событие Христа есть нечто другое. Оно есть факт. Оно стоит тут в развитии Земли как факт. Но способ, каким могли рассматривать то, что про­изошло через Мистерию Голгофы, был целиком взят из восточной мудрости в первое столетие христиан­ского развития. Сначала основное событие христиан­ства было понято восточной мудростью. Но всё дви­жется вперёд. То, что когда-то существовало на Вос­токе в этой прамудрости, достигавшейся через инспирацию, заметно также в эллинизме, когда развитие пе­решло с Востока в Грецию; в эллинизме это заметно ещё как искусство. В греческом искусстве всё же пе­реживалось ещё нечто другое, чем то, что переживаем сегодня в искусстве мы. В греческом искусстве ещё переживалось то, до чего Гете снова хотел дорасти, выразив своё глубочайшее стремление словами: ''''Ко­му природа начинает открывать свою явную тайну (56), тот ощущает глубокое страстное желание к её достойнейшей интерпретации - к искусству". Для грека искусство было ещё проскальзыванием в тайны бытия мира, искусство было не только откровением человеческой фантазии, но откровением того, что пробивается через инспирацию из взаимодействия че­ловеческой фантазии с откровениями духовного мира. Но всё тоньше и тоньше, я бы сказал, становилось то, что текло ещё через греческое искусство, и оно стало содержанием западного вероисповедания. У источни­ка прамудрости мы всецело имеем дело с духовной жизнью, но в дальнейшем развитии мы имеем дело с тем, что эта полная духовная жизнь утончается и, на­конец, приходя на Запад, образует содержание запад­ного вероисповедания. Так что люди, интересующие­ся, кроме того, другой эпохой, могут увидеть в том, что возникло тут как утончение, лишь что-то такое, что они встречают как раз с критическим недоверием. И по существу тут нет ничего другого, кроме реакции западной души на восточную мудрость, пришедшую в упадок; это на Западе постепенно развивается как атеистический скептицизм и будет развиваться даль­ше и дальше, если ему не встретится другое духовное течение

Как нельзя коренным образом снова омолодить природное существо, достигшее определённого развития, скажем, возрастного развития, так же нельзя раз­вившееся духовно-душевно, если оно деградировало в старческом состоянии, вновь коренным образом омо­лодить. Из вероисповеданий Запада, являющихся по­томками восточной древней мудрости, нельзя сделать ничего, что могло бы снова полностью наполнить че­ловечество, когда это человечество продвигается впе­рёд, исходя из знаний, добытых этим западным чело­вечеством из познания природы и из наблюдения при­роды, начиная с третьего-четвёртого столетия. Должен развиваться всё нарастающий скептицизм. И тот, кто видит развитие мира, тот как раз может говорить о том, что с Востока на Запад идёт процесс развития, продвигающийся в направлении скептицизма, то есть: с Востока на Запад продвигается духовная жизнь, ко­торая, по мере того как её воспринимают души всё больше и больше вживающиеся в западно­европейское, должна вести ко всё более сильному скептицизму. Скептицизм - это просто поход духов­ной жизни с Востока на Запад и ему необходимо встретиться с другим духовным течением, которое от­ныне идёт с Запада на Восток. И мы живём на скре­щении этих духовных течений и в дальнейшем ходе данного рассмотрения увидим, как мы живём внутри этого скрещения.

Однако, сначала надо обратить внимание на то, что на основании этого западная душа больше нацеле­на на принятие иного пути развития в высшие миры, чем восточная душа. Как восточная душа, прежде все­го, стремится к инспирации и на основании расового склонна к ней, так западная душа благодаря своим особым душевным задаткам - теперь это даже скорее душевные, чем расовые задатки, - стремится к имаги­нации. Это уже не есть переживание того, что музыкально присутствует в мантрическом изречении, и к этому мы, как европейцы, должны стремиться. Это другое. Мы как европейцы должны добиваться, чтобы теперь не так уж сильно следовать пути, ориентиро­ванному на выход духовно-душевного из тела, но ско­рее следовать более поздней фазе, возникающей, ко­гда при захватывании физического тела духовно-душевное должно снова сознательно соединяться с физической организацией. В возникновении телесного инстинкта мы видим естественный феномен: в то вре­мя как Восток больше искал свою мудрость, совер­шенствуя к высшему то, что находится между рожде­нием и седьмым годом, европеец больше организован для дальнейшего следования за тем, что находится между сменой зубов и половым созреванием, подни­мая в духовно-душевное то, что является естествен­ным для этой эпохи человечества. Но этого мы дости­гаем, когда мы теперь - подобно тому, как в инспира­цию с необходимостью берут с собой «Я» - оставляем «Я» снаружи, погружаясь снова в свою телесность, но не то чтобы праздно оставляем его, не то чтобы забы­ваем его, не то чтобы отрекаемся от него, загоняем его в бессознательность, но именно это «Я» соединяем с чистым мышлением, с ясным, отчётливым мышлени­ем, чтобы, наконец, получить внутреннее пережива­ние: твоё «Я» очень интенсивно всецело наполнено острым мышлением, к которому ты, наконец, его при­вёл. Именно это переживание погружения можно иметь очень ясно и очень явно. И, пожалуй, в этом месте я могу сказать вам о личном переживании, так как это переживание приведёт вас к тому, что я здесь, собственно, имею в виду.

Я вам рассказывал о концепции моей «Философии свободы». Эта «Философия свободы» действительно является скромной попыткой дойти до чистого мыш­ления, до того чистого мышления, в котором «Я» мо­жет жить и в котором оно может сохраняться. Тогда, если схватили таким способом чистое мышление, можно добиваться следующего. Это мышление, кото­рое теперь отдают «Я», предоставляют «Я», чувст­вующему себя свободно и независимо в свободной духовности, можно исключить из процесса воспри­ятия, до известной степени можно извлечь представ­ление из всего рабочего процесса восприятия и втя­нуть в свою телесность сами восприятия, тогда как в обычной жизни действуют иначе, скажем, видят цвет и одновременно проникают в него вместе с представ­лением.

Гёте уже был на этом пути. Он уже сделал первые шаги. Почитайте в последней главе его учения о цвете «Чувственно-моральное воздействие цвета» (57), как он при любом воздействии ощущает нечто, одновре­менно глубоко соединяющееся не только со способно­стью восприятия, но и со всем человеком; как жёлтый и красный он ощущает как атакующие цвета, до из­вестной степени всецело проникающие сквозь него и наполняющие его теплом; как он рассматривает синий и фиолетовый как цвета, которые, будучи холодными цветами, определённым образом сами вытягивают его из себя. При чувственном восприятии весь человек нечто переживает. Чувственное восприятие со своим содержанием погружается в телесность, а «Я» с чис­тым мыслительным содержанием определённым обра­зом остаётся парить поверх этого. Мы исключаем мышление, вбирая, таким образом, всё содержание восприятия теперь интенсивнее, чем обычно, когда мы через представление ослабляем содержание воспри­ятия, и наполняем им себя. Для такого наполнения самих себя содержанием восприятия мы особым обра­зом воспитываем себя, когда символическое представ­ление, образное представление, к которому восточный человек пришёл как к некоему упадку, мы вызываем систематически; когда, вместо того чтобы схватывать содержание восприятия чистыми мыслями, законо­мерными логическими мыслями, схватываем теперь это содержание восприятия в символах и образах и благодаря этому даём ему втекать в себя до известной степени в обход мыслей; когда мы пронизываем себя всей насыщенностью цвета, насыщенностью тона благодаря тому, что внутри мы переживаем пред­ставление во время своего обучения не понятийно, но символически, образно. Вследствие того, что своё внутреннее мы пронизываем не мыслительным со­держанием, как это хочет сделать ассоциативная пси­хология, но пронизываем его содержанием воспри­ятия, выраженным символами и образами, благодаря этому нам навстречу изнутри струится то, что живёт в нас как эфирное и астральное тела, и благодаря этому мы познаём глубины нашего сознания и на­шей души Этим способом действительно узнаешь внутренний мир человека. Узнаешь его не через ту пустословящую мистику, которую туманные призра­ки часто указывают как путь к внутреннему богу. Однако, она не ведёт ни к чему другому, кроме внешней абстракции, на которой всё же нельзя оста­навливаться, если хочешь быть цельным, совершен­ным человеком.

Чтобы действительно физиологически исследо­вать человека, надо с выключенным мышлением за­гнать внутрь образное представление таким образом, чтобы даже телесность человека реагировала на это в имагинациях. Это, конечно, лишь начало пути для западного развития, но это тот путь, который должен быть выбран. Тому, что перетекает с Востока и может привести к упадку, хоть оно и имеет исключительную ценность, необходимо противопоставить нечто, раз­вившееся из него, чтобы мы пришли не к нисхожде­нию нашей цивилизации, а к её подъёму. Но можно сказать: в общем, сама человеческая речь ныне ещё не дошла до того, чтобы полностью выразить пережива­ния, которые мы застаём здесь в глубинах своей души. Это имеет место и сейчас, когда я хочу рассказать вам о личном переживании.

Много лет тому назад я пытался в определённой области выразить словами то, что можно назвать уче­нием о человеческих чувствах. В устном докладе мне удалось некоторым образом облечь в слова такое уче­ние о человеческих чувствах, учение о 12-ти чувствах (58), так как тут ещё большие возможности крутить и переворачивать речь и через повторения добиваться понимания, чтобы не так сильно ощущались недостат­ки нашего языка, который ещё не справляется с такой сверхчувственной сущностью. Но когда я потом - это было, как сказано, много лет тому назад - хотел напи­сать то, что я дал в докладах как непосредственную антропософию, чтобы оформить это в книгу, выяви­лось удивительное - пережитое внешне при внесении его внутрь души стало чем-то таким очень чувстви­тельным, что язык не находил слов, и лет 5-6, я ду­маю, откладывалось начало печатания (59), некото­рых листов. Я не мог писать дальше, так как хотел продолжать писать всё в целом, как это было начато, и не мог просто потому, что для моей тогдашней сту­пени развития прежде всего язык не давал мне дос­тичь того, чего я хотел. После этого наступила пере­грузка в работе, и я до нынешнего времени ещё не смог закончить эту книгу Кто менее добросовестно овладевает тем, что, исходя из духовного мира, даёт своим окружающим, тот, пожалуй, будет усмехаться по поводу такой остановки при временно непреодо­лимой трудности. Но кто действительно пережил и с полным чувством ответственности смог проникнуть в то, что даётся, когда хочешь описать пути к имагина­ции, которые должно избрать теперь западное челове­чество, тот знает, как много необходимо, чтобы найти правильные слова именно для такого описания. Отно­сительно просто это можно описать как путь обуче­ния. Это осуществлено в моей книге «Как достигнуть познания высших миров?». Но когда желают добиться совершенно определённого результата, каким должен быть результат описания мудрости самих человече­ских чувств, т. е. части внутренней человеческой орга­низации, когда должны добиться такого вполне опре­делённого результата, тогда возникает трудность в том, чтобы схватить имагинации и с помощью слов представить их чёткими контурами.

И, тем не менее, западное человечество должно пройти этот путь. И как житель Востока в своих ман­трах ощущал вхождение в духовный мир внешнего, так и житель Запада должен учиться, минуя все ассо­циативные психологии, вступлению человека в своё собственное существо благодаря тому, что он доходит до имагинативного мира. Только благодаря тому, что он придёт к имагинативному миру, он добьётся ис­тинного познания человечества. И это истинное по­знание человечества должно достигаться в прогрессе человечества. И так как мы должны жить гораздо бо­лее сознательно, чем жили люди Востока, мы не мо­жем просто так говорить: "Ну, так мы можем просто предоставить это будущему: не через естественные ли процессы постепенно человечество овладевает этим имагинативным миром". - Нет, не можем, поскольку мы вступили в стадию сознательного развития чело­вечества, и сознательно необходимо стремиться к этому имагинативному миру, и останавливаться на определённых этапах нельзя. Что же происходит, ко­гда останавливаются на некоторых этапах? Тогда скептицизму, продвигающемуся с Востока на Запад и всё более распространяющемуся, противопоставляют не то, что нужно, а противопоставляют ему в таком случае то, что проистекает от слишком основательно­го, слишком глубокого и бессознательного соедине­ния духовно-душевного с физическим телом, что воз­никает при слишком плотном в определённой мере соединении духовно-душевного с физическим телом.

Конечно, можно мыслить не только материали­стически, даже будучи материалистом и слишком сильно связав своё духовно-душевное с физическим телом. Тогда в понятиях чистого мышления, которого достигли, не живут свободно с «Я». И погружаясь в телесность с восприятием, ставшим образным, погру­жаются в таком случае в телесность с «Я» и с поня­тиями. И если потом это насаждают, если этим прони­зывают человека, тогда как результат возникает ду­ховное явление, хорошо знакомое нам - догматизм всех сортов. Догматизм всех сортов есть ничто иное, как переведённое в духовно-душевное то, что потом, перейдя на более глубокой стадии в патологию, про­является в боязни пространства и тому подобном. И, кроме того, это обнаруживается, поскольку родствен­но, в метаморфозах страха - во всяческих суевериях. Из того, что развилось тут как догматизм, что, я бы сказал, возникает из бессознательной жажды имаги­нации, которую, однако, принудительно удерживают, из того, что тут развивается, возникают все виды дог­матизма. Постепенно их необходимо заменить тем, что возникает при продвижении к имагинации, когда мир идей сохраняют в области «Я» и благодаря этому воспринимают человека в его внутреннем пережива­нии в его подлинном облике и постепенно в другом роде входят в духовный мир западным путём. Этот другой путь через имагинацию, если человечество хо­чет продвигаться вперёд, должен основать то, что как духовнонаучное течение, как духовное развитие будет продвигаться с Запада на Восток. Но теперь важней­шим делом для человечества является признать, каким должен быть истинный путь имагинации, какой путь должна избрать западная духовная наука, если она хо­чет развить то, что когда-то восточная мудрость до­была в виде содержания инспирации способом инспи­рации, соответствующим расовым свойствам тех на­родов. Только если вырожденной инспирации Востока мы сможем противопоставить опирающиеся на дух и наполненные реальностью имагинации, являющиеся на этом пути высшей духовной культурой, если мы сможем вызвать её как духовное движение с Запада на Восток, тогда мы сделаем то, что, по сути дела, живёт в подосновах человеческого импульса, к чему уст­ремляется человечество, и что сегодня ещё разражает­ся взрывами социального характера, потому что этот импульс не может выйти.

Как, собственно, теперь нужно вступить на путь имагинации, как формируется теперь этот путь в выс­шие миры для антропософски ориентированной ду­ховной науки, об этом мы продолжим завтра.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconП. Д. Успенский Tertium Organum
И теперь я удивля­юсь тому, что не знал ее раньше, что так мало людей слы­шали о ней. Кто знает, например, что простая колода карт...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconМишеля Монтиньяка «Секреты питания»
Более того, автор доказывал, что любые ограничительные диеты приводят к тому, что, как только вы перестаете им следовать, вес обязательно...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconИзложение того, что должно быть представлено в этих докладах, мне...
И я прошу, если возможно завтра, если нет, послезавтра, к этому часу передать мне записки с вашими пожеланиями. Тогда, полагаю, мы...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconСборник докладов и выступлений
Профсоюзы и хризотил: Сб докладов и выступлений / Международная конференция. 25-27 апреля 2007 г., Москва. – Асбест: но «Хризотиловая...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconИнструкция по оформлению публикаций Публикация докладов конференции...
Инструкции по подготовке устных сообщений и оформлению публикаций в сборник докладов международной конференции

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconЗнаний, методов, практических навыков, извлеченных уроков -таково...
Полагаю, что я сейчас довел ее до такого состо­яния, что большинство из тех, кто освоит эту книгу, сможет самостоятельно и небезуспешно...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconНа открытых обсуждениях вопросов основанной мной антропософии в последнее...
Из того, что было сказано в этом направлении, делались выводы о причинах изменений, которые, как многие полагали, имели место в процессе...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconSSihir yapmanın ve kâhinlikte bulunmanın hükmü Предостережение праведников …
Поистине, никто не введет в заблуждение того, кого Аллах наставит на прямой путь, и никто не наставит на прямой путь того, кого собьет...

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconПрочтите текст и выполните задания A1-A7; B1-B9
Оксана именно этого не хотела и приводила в пример других матерей, которые не только не сидят за столом, но даже уходят из дома....

Этого цикла докладов избрана не из какой-либо традиции философско-академического образова­ния, например, не на основании того, что с помощью наших докладов должно было бы осуществиться не­что теоретико-познавательное или тому подобное, но избрана она, как я полагаю, из одного только непо­средственно iconПрочтите текст и выполните задания A1-A7; B1-B9
Оксана именно этого не хотела и приводила в пример других матерей, которые не только не сидят за столом, но даже уходят из дома....

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции