Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века




НазваниеМетатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века
страница2/5
Дата публикации24.09.2014
Размер0.77 Mb.
ТипАвтореферат
literature-edu.ru > Литература > Автореферат
1   2   3   4   5

Содержание работы



Во Введении обосновывается тема диссертации и ее актуальность, излагается историография проблемы, определяются цели, задачи и материал исследования, его новизна и практическое значение. Особое внимание уделено лежащим в основе работы методологическим принципам.

Первая глава диссертации «“Дневниковая” модель метатекста в русской сентиментальной прозе 1790-х гг.» посвящена рассмотрению эстетических, коммуникативных и повествовательных установок ансамблеобразования сентиментальной словесности и типологическому анализу основных форм сентиментального метатекста.

В первом разделе «Проблема синтетического повествовательного целого в русской сентиментальной прозе» подвергаются анализу ведущие особенности метатекстовых образований эпохи, обусловленные становлением синтетического художественного сознания.

Просветительская эстетика, отправной источник сентиментализма, предполагала целью словесности не столько художественный, сколько прагматический эффект, идеологическое воздействие на читателя. Приоритет прагматики позволял «обходить» дискурсивные различия и, не нарушая чистоты жанра, соотносить произведения по их тематике или адресованности к какой-либо духовно-практической способности человека. Причем значение имел при этом не каждый конкретный текст или дискурс, а их организованная, в пределе – энциклопедическая, совокупность, удовлетворяющая весь спектр культурных потребностей общества и, соответственно, личности как его единицы. В этих условиях ансамбль, обращающийся к ресурсам многих дискурсов, являлся незаменимым орудием, а его автор – ключевой фигурой литературной коммуникации. Энциклопедический метатекст не только предоставлял возможность создать универсальный образ действительности, он позволял управлять читательским восприятием и в итоге перестраивать совокупное жизнеощущение субъекта. Так «точечное» прагматическое воздействие превращалось в целостную программу воспитания.

В русской словесности наиболее ярким ее выражением явилась журнально-издательская практика Н.И. Новикова, включавшая в себя два конкурирующих подхода к преобразованию экзистенциального опыта личности: энциклопедизм, направленный на развитие «внешних» способностей и коммуникативных потребностей человека, и синтетизм, требовавший сосредоточения и ограничивавший сферу общения индивида в пользу ее внутренней интенсификации (масонский эзотеризм). Обе коммуникативные стратегии предполагали ступенчатый духовный рост читателя-адресата и его конечное превращение в универсальную личность. Желаемым итогом развития внешних и внутренних способностей выступало полное преобразование сознания, в рамках которого энциклопедизм представал непременной составляющей, но при условии его духовной осмысленности и мотивированности единым мировоззрением.

Эстетика сентиментализма в лице М.Н. Муравьева, Н.М. Карамзина, А.Н. Радищева выступила закономерным развитием просветительской программы. Сентиментализм стремился к замене энциклопедического подхода синтетическим, не столько разграничивавшим свойства, сколько открывавшим их взаимосвязь в свете индивидуального восприятия. Исходя из принципов сенсуализма, сентименталисты отдавали предпочтение элементарным чувственно-эмоциональным реакциям, которые для внешнего наблюдателя могли представать хаотическими, но с имманентной точки зрения их сила заключалась не в систематичности, а в актуализации всех духовных ресурсов личности, в конечном итоге нацеленной на совершенствование, гармонизацию, возможную благодаря исконному стремлению человека к общению.

Перенос акцентов с абстрактно-всеобщего на индивидуальное определял изменение коммуникативных стратегий, в рамках которых норма мышления или поведения уже не диктовалась, а предлагалась в качестве образца и идеала. Оставаясь руководителем процесса общения, автор отчуждал от себя биографическую конкретику и передавал ее «в ведение» героя, существующего по художественным законам. Изменение и совершенствование его личности служило путеводной нитью для читателя. Благодаря такому посредничеству любое душевное движение от ощущения до акта рефлексии могло представать одновременно с внутренней, интимной и внешней, объективной точки зрения, что предполагало развитие аналитического начала, побуждения у читателя разнообразных эмоционально-волевых движений и их последующего осмысления, концептуализации.

Универсальное повествование потому и выступило необходимым элементом новой литературы, что предлагало особый подход к созданию образа, сосредотачивающий внимание не только на избранном объекте, но и на процессе рефлексии. С сенсуалистской точки зрения, обоснованной Д. Локком, познание, оперирующее сложными концепциями и образами, не может обойтись без учета ассоциативно-психологической составляющей, а всякое высказывание о мире и человеке предстает как нарратив. Эта гносеологическая модель реализовалась в сентиментальной прозе, по наблюдениям О.Б. Лебедевой, в целенаправленном распределении материала по трем уровням: «пластически очеркового бытописания», поставщика чувственных впечатлений, «субъективно-лирических и патетических фрагментов, создающих общую эмоциональную атмосферу», и «аналитических публицистических размышлений»10. При подобной организации отпадала необходимость в строгих риторических формах, задающих смысловую логику и жанровую структуру текста, и то и другое могло представать в виде хаотичном, разбросанном и внешне не выдерживавшем единства. Так определились важнейшие черты сентиментального ансамблевого нарратива.

Сентиментальная модель циклизации синтезировала опыт как низовой беллетристики (сборники В.А. Левшина, М.Д. Чулкова, М.И. Попова), так и высокой журнальной прозы (сатирические издания, масонские журналы): первая обращала преимущественное внимание на сюжетно-образный план, где герой представал субъектом действия и рефлексия автора лишь помогала организовать связь событий; вторая сосредотачивалась на идеологической оценке и оперировала категорией точки зрения, носителем которой являлись нарраторы, субъекты видения и суждения, близкие друг другу и автору-издателю. Указанные подходы в рамках сентиментальной модели циклизации ставились в зависимость от нового понимания личности.

Исходным моментом здесь выступило представление о тексте как особого рода высказывании, имеющем автора и адресата. Так заявляла о себе центральная коммуникативная ситуация ансамбля – «встреча» сознаний и обретение общей смысловой позиции в отношении к миру. «Сочувственники» и единомышленники, к которым обращался автор в моносубъектном издании (цикл, сборник) и которые обретали возможность ответного высказывания в ансамбле полисубъектном (журнал, альманах), представляли собой круг друзей, связанных не только мировоззренчески, но и в творческо-бытовом плане. Общение их было лишено программности, зато разнообразие и непреднамеренность коммуникации создавали ощущение очень плотного, насыщенного существования. Стихотворные послания и прозаические письма, обращения к схожей тематике, творческие соревнования, обмен новостями – все это органически связывало сентиментальные произведения, превращая их в ансамбли.

В подобной системе общения иерархия повествовательных точек зрения (автор – корреспонденты – вторичные нарраторы), присущая прозе XVIII в., теряла свое моделирующее значение, точно так же как лишался прежней идеологической однозначности образ субъектов коммуникации. Отсутствие нормативного образца, превращение его в идеал, требующий личностного освоения, сказывалось при создании метатекстов в апелляции к текучей стихии повседневного существования и к столь же изменчивому интимно-биографическому образу повествователя. Модель его синтетического представления предлагал дневниковый нарратив, где разнообразие тем, жанров и повествовательных форм приводилось к единству общностью кругозора и личностных особенностей субъекта. В таком «дневниковом» ансамбле возникало противоборство деструктивного и конструктивного начал: с одной стороны, он распадался на отдельные группы произведений со сменяющимися повествователями, точками обзора событий, жанрово-стилевыми установками, а с другой в нем возникала тяга к синтезу, вначале на кумулятивной основе, когда задаются лишь внешние параметры общности (единство хронотопа, рассказчика, жанрово-тематических разделов), а затем и на основе последовательных мотивных сюжетов. Ассоциативные ряды, аллюзии, альтернативные прочтения, варьирование схожих ситуаций и образов, стернианская техника ведения нарратива выступали в этом свете неотъемлемой частью ансамбля, стремящегося открыть становящийся характер личности и окружающего ее мира.

Второй раздел «“Дневниковый” нарратив цикла М.Н. Муравьева “Эмилиевы письма”, “Обитатель предместия”, “Берновские письма”» посвящен повествовательной специфике прозаического цикла, ярким образцом которого является эпистолярная трилогия предтечи русского сентиментализма.

Все жанровые формы сентиментального ансамбля сближал дневниковый характер, предполагающий наличие самосознающего субъекта и некой тематической сферы, подлежащей личностному освоению. Этот повествовательный каркас отчетливо проступал в циклически организованных текстах, подобных «путешествиям» М.Н. Муравьева, А.Н. Радищева и Н.М. Карамзина, являвшимся переработкой или имитацией дневниковых записей. Интерес их определялся развитием двух взаимопереплетенных повествовательных линий, одна из которых, познавательная, демонстрировала превращение абстрактно-инфор-мационного материала в элементы индивидуального кругозора, другая, эмоционально-ценностная, репрезентировала личностную эволюцию героя. Сентиментальный цикл, возникший в 1780-е – начале 1890-х гг. в педагогической прозе М.Н. Муравьева, строился на схожих принципах, с тем отличием, что стремился к большей объективированности и свободе повествовательных связей. Нарратор строже отделялся от реального автора, а в результате самостоятельное значение приобретал процесс самоопределения, совершаемого повествователями и героями, что соответствовало дидактическим установкам писателя.

Трилогия «Эмилиевы письма», «Обитатель предместия» и «Берновские письма», созданная как учебно-воспитательный текст для великих князей, учеников Муравьева, и опубликованная только в начале XIX в. теснее всего была связана с «дневниковыми» истоками сентиментальной циклизации. Прототипы большинства положений трилогии, произведения лабораторного, дали дневники, ведомые автором на протяжении многих лет и включавшие в себя предназначенные для «внутреннего использования» заметки, выписки, наблюдения и наброски самого различного плана от учебных и литературных до психологических, направленных на самоанализ. Нами был выявлен большой комплекс перекличек и соответствий между «журналами» Муравьева и текстом трилогии (топография, социально-должностные, психологические и мировоззренческие черты персонажей, ряд авторских размышлений и поэтических опытов). Это позволило показать механизм повествовательного преобразования интимного материала и акцентировать его циклическую природу.

Путь к созданию цикла шел через выстраивание более плотной, нежели дневниковая, тематической структуры. Энциклопедизм, характерный для «журналов» Муравьева, превращался здесь в завершенность кругозора повествователей. В совокупности трилогию можно назвать эпосом частного существования: она стремилась исчерпать всю сумму связей человека с миром природы, людей и культуры, создавая универсальный образ Вселенной – каким он предстает внутреннему ощущению нарратора, для которого периодические отчеты в форме дневника или переписки были способом отбора и осмысления разнообразного жизненного опыта. Этим целям соответствовала свободная повествовательная структура цикла, допускавшая объединение пестрых по содержанию и жанру фрагментов через подключение их к одной из линий нарративного развертывания – пространственно-временной, персонажно-субъектной или мотивно-тематической. Хронотоп повествователей – это, с одной стороны, узкая сфера частного бытового существования, а с другой – открытое пространство мировой культуры от античной Греции и Рима до современной Европы и России. Подобным образом организована и персонажная структура, в центре которой находятся повествователи, затем их близкие (особенно адресаты писем), друзья, товарищи и, наконец, мимолетные знакомые. Мотивно-тематические связи тоже строятся по концентрическому принципу, когда многократные возвращения к некой ситуации или образу постепенно возводят их в степень символа, как случилось с темой филантропии и образом графа Благотворова. Переход от «пестроты» к цельности являл собой сложный процесс, и сам нарратив от этого приобретал у Муравьева особый характер, он не только репрезентировал события, но и предлагает модели их осмысления. Иными словами, текст становится еще и эвристической конструкцией.

Содержательную основу цикла задавала семиотика эксперимента, проверки – будь то самоопределение повествователя (Эмилия), оставляющего идиллический кров деревенского поместья и отправляющегося на защиту отечества, зондирование способности читателя к сочувствию и соразмышлению с героями и нарраторами, наконец, проверка на смысловую емкость жанровых моделей повествования. В последнем аспекте автор был наиболее оригинален: он сочетал художественные и нехудожественные жанровые субстраты, различные модусы художественности от идиллии до героики, причудливо смешивал элементы дневника, романа и журнала.

В поисках органичного воплощения подобного синтетизма Муравьев нашел особую литературную форму – цикл, предполагавшую тонкий баланс телеологичности и свободы. Этот тип метатекста не получил в 1790-е гг. широкого распространения, его возможное место в литературе заняли путешествие и эпистолярный роман, однако свое влияние на дальнейшее развитие циклизации, как и воздействие на другие формы ансамбля – от сборника до журнала – он оказал.

В третьем разделе «Поэтика ассоциаций и контекстов в сборнике Н.М. Ка-рамзина “Мои безделки”» рассматриваются особенности коммуникативно-повествовательной организации сентиментальных «безделок», нового типа сборника.

На стадии становления сентиментального ансамбля важно было дистанцироваться от строго дневниковых форм, сохранив их интимность и единство авторского образа. Эту роль выполнил полижанровый сборник «безделок». Его своеобразие заключалось в деструктивной установке, в игровом взломе сюжетных и композиционных условностей. «Безделки» были ансамблями с «неупорядоченным» расположением текстов, каждый из которых открывал определенную грань авторской личности и художественного мира. Разрыв между четко ощущаемым единством видения и хаотичностью представления обострял потребность в выявлении тематических, ассоциативных, символических и т.п. соответствий, а результатом становилось увеличение мерности нарратива и актуализация стернианской модели повествования, построенной на сломах и перебоях с ключевой ролью рефлексивно-комментирующих включений.

Модель подобного циклического целого дал сборник Н.М. Карамзина «Мои безделки» (1794). Авторский сборник и собрание сочинений XVIII в. составлялись по репертуарному принципу и предлагали ряд вариаций важнейших жанров классического канона от духовной и торжественной оды до малых форм. Проза в них занимала малое место и была по преимуществу анарративной (речи, публицистика, научные жанры). Параллелью здесь выступал «низовой» беллетристический сборник (В.А. Левшин, М.Д. Чулков, И.Н. Новиков и др.), где объединяющим являлось не риторическое задание и идеология, а занимательность событий, игровой мирообраз (эмпирически-бытовой или волшебно-авантюрный). «Мои безделки» Карамзина произвели синтез двух ветвей циклизации, взяв от «высокой» литературы содержательную насыщенность, а от «низовой» – игровой подход. Связующим же звеном явилось «единство поэтической личности, ее душевной биографии» (М.Н. Дарвин).

Сборник репрезентировал пестрый мир ощущений, мыслей и впечатлений автора, преломленных в образе лирического субъекта (стихи) и повествователя (миниатюры и повести). Сам он, даже если рассказ шел от первого лица, не представлял собой неразложимого целого, выступая как в разных ипостасях (от координатора пространственно-временной композиции до субъекта рефлексии), так и в нетождественных обликах (чувствительный наблюдатель, дидакт, ироник и парадоксалист, скептический мудрец, эпикуреец и т.д.). Подобная многосторонность превращалась в стихах в ироническую «пестроту» (переходы от философских медитаций к альбомным мелочам-безделкам), а в сюжетной прозе в стернианство, во «взлом» событийной последовательности. В этой системе координат ведущую роль играли мотивы, образно-смысловые доминанты, которые скрепляли ансамблевое повествование, как, например, мотив гибнущей красоты, проходивший фактически через все произведения сборника от «Бедной Лизы» и «Прекрасной царевны» до «Послания к Д<митриеву>» и «Смерти Орфеевой». Тем самым отличительной чертой сентиментального сборника становились интимность, обилие автобиографических и автопсихологических проекций, обращение к камерным дружески-бытовым коммуникативным стратегиям и использование возможностей мотивного, «стернианского» письма. В совокупности это создавало единое пространство общения, ослаблявшее жанровые различия, снимавшее необходимость строгой композиционной упорядоченности и мотивировавшей постоянные идейно-тематические переключения.

Закрепление и канонизацию подобной ансамблевой модели осуществил сборник И.И. Дмитриева «И мои безделки» (1795), вышедший в свет под редакцией Карамзина и ставший вкупе со своим прообразом художественным манифестом сентиментализма. Дмитриев обрел известность своими «легкими» стихами, поэтому название, выбранное с подачи друга для первого сборника, выглядело как заявка целостной литературной позиции, указывая на непрограммный характер лирики и акцентируя ее камерность, ориентацию на малые формы, популярные в салонно-кружковой словесности. Этот тип творчества продолжал быть в своем роде универсальным, но характеризовался акцентированной субъективностью (ср. «мои» в названиях), предполагавшей преобразование безлично-энциклопедической картины мира в интимно прочувствованный универсум, состоящий из «безделок».

На это нацеливала в первую очередь композиция. Дмитриев, вслед за Карамзиным, отказался от какой бы то ни было рубрикации, что смещало границы между возвышенным и обыденным, вымыслом и реальностью, поэзией и прозой, но не приводило к тематическому хаосу. Напротив, в своей основе «И мои безделки» построены по репертуарному принципу и воспроизводят схему «богу – царю – человеку – себе» (М.Н. Дарвин). Но если содержательный каркас сборника определяло жанровое мышление, то его воплощение было поставлено в зависимость от индивидуальной рефлексии, примиряющей разные тематические стихии (интимизация оды, медитативность легких жанров и т.п.). В центре «И моих безделок» находился образ лирического субъекта, позволявший обыграть в субъективном плане любую тему или мотив без коренной ломки жанровой традиции. Этот образ был близок карамзинскому, с тем отличием, что лишен экзистенциальной цельности. Ее функция – служить более или менее условной «рамкой» разнообразных эмоционально-интеллекту-альных реакций, замкнутых в пределах данной лирической ситуации. Именно на этом уровне сборники Карамзина и Дмитриева выступали не просто как типологически близкие, но как взаимодополнительные.

Гипертекст двух авторов быстро обрел популярность, о которой свидетельствовали и переиздания ансамблей уже через несколько лет, и многочисленные подражания-стилизации (от «Плодов меланхолии» П.В. Победоносцева /1796/ до запоздалых «Трех безделок» В.С. Серебренникова /1838/), и хотя в результате тиражирования он во многом потерял свое индивидуальное лицо, зато приобрел взамен статус жанрового образца.

Четвертый раздел «Мотивная структура альманаха Н.М. Карамзина “Аглая”» нацелен на выявление структурообразующих принципов альманашной формы, пропагандистом которой в русской литературе выступил автор «Бедной Лизы».

Коммуникативным эквивалентом сборника «безделок» стал в сентиментальной словесности альманах, близкий по повествовательной структуре, но специфичный по функции. Начало альманашного жанра нужно отсчитывать от карамзинских «Аглаи» (1794-1795, 1796) и «Аонид» (1796-1798), в которых определилась задача ансамбля служить репрезентацией литературного момента, собирая на своих страницах произведения современных авторов. Полисубъектность совмещалась здесь с полижанровостью, а нарративное единство достигалось через создание образа дружеского круга и моделирование повествовательными средствами кружковых коммуникативных связей. В этом свете альманах представал системой мотивных вариаций, проигрывающих ключевые для данного кружка темы, положения, образы в применении к избранному жанру, обычно камерному, и в рамках индивидуального поэтического стиля.

Первым отечественным образцом альманаха выступила «Аглая», авторское издание, еще моносубъектное, но уже намечавшее модель диалогической кружковой коммуникации. Замысел «Аглаи» возник в конце 1792 г. и, очевидно, издание должно было продолжить в иной форме просветительскую линию «Московского журнала». Большинство произведений первой книги альманаха было написано весной-летом 1793 г., когда писатель еще чувствовал оптимистическую уверенность в прежних идеалах, вторая книга создавалась в атмосфере мировоззренческого кризиса, под впечатлением исторических катаклизмов 1793-1794 гг. Эта эволюция определила образ автора и нашла преломление в семантической структуре издания.

Нами был выявлен комплекс ключевых мотивов и мотивных сюжетов, связывающих альманах в единое целое. В первую очередь, это мотив авторства, судьбы поэта в дисгармоничном мире. Автор как условный носитель поэтического дара вытесняется в «Аглае» поэтом-человеком, становящимся, заложником судьбы, непредсказуемого стечения обстоятельств. Соответственно, за сферой творчества утверждается особая функция создавать мир, параллельный реальному, не избавленный от его противоречий, но открывающийся с точки зрения отчужденного, трагического сознания.

Прямым продолжением мотива авторства выступил в «Аглае» мотив дружеского круга. Прежде всего, сам альманах подан как плод коллективного творчества. Хотя непосредственное участие других авторов оказалось в нем минимальным (М.М. Херасков, И.И. Дмитриев), но целый ряд произведений были посвящены или адресованы друзьям. Кроме того, практически во всех текстах мы найдем образ друга / дружеского круга, который становится предметом рефлексии, предполагаемой аудиторией, героем. Поэзия и дружба соотнесены как сфера конфликтная, где мечта противоречит реальности, и сфера гармонизирующая, переводящая душевные коллизии в иную психологическую, этическую или идеологическую плоскость и тем снимающая остроту ситуации.

Мотивы дружбы и авторства составляют своеобразную смысловую раму альманаха, адаптируя своей традиционностью новизну центральной проблемы – человек в истории. В «Аглае» Карамзиным впервые намечается взгляд на историческое развитие не просто как на смену культур и эпох, но как на причинно-следственную последовательность, определяющую облик настоящего. Мотивным адекватом формирующегося концепта «история» явились образы динамики, изменения (путешествие, страсть, смерть и др.), имеющие отрицательную эмоционально-ценностную коннотацию и воспринимающиеся преимущественно как разрушение (мотив руин), но потенциально (через мотив авторства) связанные и с семантикой созидания.

Указанные мотивные комплексы складывались в определенные сюжетно-символические последовательности. Важнейшей из них, отражавшей историософский замысел писателя, был поиск Дома. С ним связан также сюжет креативный – поиск цели творчества, и сюжет интимно-психологический – поиск друга. Все они исходили из одной ситуации – утери (или возможности такой утери) основополагающей ценности, смерти друга, веры в гармонизирующую силу слова и, как самый глобальный символ, гибели Дома. В итоге, однако, грозящее отчуждение если и не преодолевалось, то существенно ослаблялось, в чем и состояла цель карамзинского мотивного письма.

На этом уровне система мотивов ставилась в зависимость от цельной жанрово-смысловой модели издания. Монологи Автора в «Цветке на гроб моего Агатона», в «Посвящении другу моего сердца», в «Послании к Дмитриеву» и других стихотворениях, исповедь Мелодора, рассказы нарраторов «Острова Борнгольм» и «Сиерры-Морены», парижские письма Русского путешественника – все они утверждали элегический взгляд на мир, размышления героев неизменно упирались в них в проблему растущей отчужденности, преходящести и затерянности человеческой личности в историческом водовороте. Противоположный вариант рефлексии, ищущей выход из экзистенциального тупика, предлагали статьи Автора-теоретика «Что нужно автору?» и «Нечто о науках, искусствах и просвещении», очерки Автора-наблюдателя «Нежность дружбы в низком состоянии» и «Путешествие в Лондон», повесть-реконструкция Автора-историка «Афинская жизнь», монолог Филалета, сказки «Дремучий лес» и «Илья Муромец». В цепи этих драматически заостренных реплик возникало новое качество: они начинали восприниматься как диалогически связанные. В этом диалоге, дающем трагическую и стоико-оптимистическую интерпретацию символических образов альманаха (авторство, дружба, Дом), во взаимодополнительности видений рождалось новое, объемное представление автора о человеке, о мире и об истории. Так, альманах воскрешал древнюю традицию симпосиона, совместного размышления, ставшего образцом для последующих русских альманахов.

В пятом разделе «Коммуникативно-повествовательное целое “Московского журнала” Н.М. Карамзина» выявляются структурообразующие принципы журнального ансамбля.

Журналы 1790-х гг. тоже не остались в стороне от общего стремления к коммуникативно-повествовательной интеграции, хотя в структурном плане оказались гораздо более консервативными, чем другие типы метатекстов. Издания сентиментального толка («Чтение для вкуса, разума и чувствований» и др.), охотно отзывались на жанрово-тематические новации, но отнюдь не стремились к цельности субъективного видения. Большая или меньшая мера повествовательной слитности здесь возникала благодаря условности сентиментального образа автора и быстро возникшему пласту фабульных и жанрово-стилевых штампов. Свою роль эти издания могли сыграть только на фоне действительно нового типа журнального целого, представленного «Московским журналом».

Специфический подход Карамзина к созданию журнального ансамбля заключался во вписывании отдельного произведения в динамический контекст общения, где важным является и референтный план, сообщение некой информации о данных объектах, и код, с помощью которого сообщение организовано, и горизонт ожиданий публики. Ценность такого рода издания определялась глубиной и полнотой соответствия читательской потребности в социокультурном ориентировании. Так намечалась основная коммуникативная установка «Московского журнала» – посредничество в общении реципиента с изменчивым миром современной культуры.

Образцом здесь могли служить «Письма русского путешественника», публикуемые из номера в номер и наполненные разнообразной информацией об интеллектуально-художественной и социально-нравственной жизни Европы. Благодаря тематическим параллелям в информационную сферу входили также повести и лирика, не связанные с европейской темой, но, тем не менее, посвященные некоему действительному происшествию («Фрол Силин», «Выздоровление», оды Державина и Дмитриева и т.п.). Показательно, что на заметное место в карамзинском журнале претендовали и еще два раздела репортажного характера, критический и «Смесь», производившие обзор театрально-литературных новинок и рассказывавшие о мелких, но характерных эпизодах из европейской и отечественной жизни.

Информационная насыщенность отнюдь не была редким явлением в русской журналистике, однако до Карамзина значимость журнальной информации определялась познавательной ценностью. В «Московском журнале» господствовал иной критерий, выступающий для автора как культурная актуальность, а для читателя как «мода». Акцент на «модном» выступал незаменимым инструментом влияния, поскольку позволял плавно перевести коммуникацию из разговорно-бытового регистра в режим интеллектуальной беседы, не отказываясь при этом от речевой непринужденности – доминанты всего издания. В системе коммуникации «Московского журнала» интерес приобретал сам процесс общения, не прерывающийся ни на один момент, а конкретное событие, поданное в документальной стилистике, имело в его рамках значение повода, инициирующего ряд размышлений, лирических медитаций или рассказов. Благодаря этому карамзинское издание превращалось в специфическое жанровое образование – метатекст, насыщенный историко-культурными комментариями, эмоционально-экспрессивными оценками, языковыми уточнениями (примечания, вступления к публикациям, критика и библиография).

Закономерно, что в повествовательном измерении «Московский журнал» выступал как рефлексивное целое, предметом репрезентации здесь являлось самосознание и культурное самоопределение личности. В этом контексте обращала на себя внимание тяга к персональному повествованию. Рассказ от первого лица – равная принадлежность и художественной прозы журнала, и информационно-публицистических жанров, и, конечно, стихов. Если же вспомнить о том, насколько часто автор делится с читателем своими творческими планами, подробностями частной жизни, симпатиями и антипатиями, то главенство «персонального» повествования окажется несомненным.

Учитывая эту особенность, «Московский журнал» вполне можно назвать дневником, отражающим повседневные интересы и занятия издателя, кумулирующим его наблюдения, мысли, творческие заготовки, отзывы о прочитанных книгах и увиденных спектаклях, реакции на культурные и политические события. Такой тип литературного целого уже присутствовал в карамзинскую эпоху («журналы» М.Н. Муравьева, А.Т. Болотова и др.). Но они создавались как тексты «для себя», а Карамзин изначально ориентировался на восприятие «другого». В результате «Московский журнал» обретал характер особого нарратива, совмещающего черты дневника и хроники. Вектор здесь задавало особое понимание повествовательности как постоянного выбора альтернатив: нарратор производил «в присутствие» читателя оценку и интерпретацию событий, действующих лиц, этических и психологических мотиваций и т.п. Так реципиент не просто входил в сферу авторской рефлексии, но усваивал само видение жизни как неодномерной, противоречивой, требующей от человека духовной самостоятельности. В итоге и сам журнал становился отражением текущей действительности, субъективно осмысленным и концентрированным. Единая манера повествования от первого лица, варьируемая за счет множественности нарративных масок, преемственность тем, наличие продолжающихся публикаций (со стержнем в виде «Писем русского путешественника»), внимание к динамико-драматическим положениям и т.п. превращали документальный в своих истоках журнальный мирообраз в мирообраз художественный. Карамзинское издание, авторский журнал и собрание сочинений, хроника современности и интимный дневник, стал блестящим подтверждением возможностей повествовательного слова, показав, что именно синтез – специфическая задача новой прозы. Очерковое, публицистическое и эстетическое начало здесь сливались в единстве видения, суждения и действия повествователя, что решало наиболее важную проблему в развитии прозаического ансамблевого нарратива XVIII столетия, но, конечно, не освобождало от дальнейших поисков.

Показательно в этом свете выдвижение на первый план из всех форм ансамбля полижанровых единств сборника и журнала, которые, сохраняя дневниковый каркас, стремились к свободе коммуникативно-повествовательных связей. Оба типа метатекста осознавались как личностные и притом итоговые, имеющие целью развернуть перед читателем авторский художественный мир во всем его объеме и разнообразии. Следующий виток развития, движение к полисубъектным формам, в русской литературе только начинался, и диалогическое целое должно было еще вырасти из опыта слитно-хоровых изданий – сборников-антологий и кружковых журналов. И немалым подспорьем в этом станет опыт цикла и альманаха, одного как предполагающего достаточно жесткое проблемно-повествовательное единство, другого как предвестия единства групповой семантики.
1   2   3   4   5

Похожие:

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconПрограмма учебной дисциплины язык русских писателей первой трети...
«медленного чтения», то есть умению видеть и понимать роль и значимость любого лингвистически выраженного элемента художественного...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconАннотация к рабочей программе по Литературе
Программа построена так, что в ней последовательно даются этапы развития литературы: «Устное народное творчество», «Из древнерусской...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconПрограмма учебной дисциплины язык русских писателей второй трети...
«медленного чтения», то есть умению видеть и понимать роль и значимость любого лингвистически выраженного элемента художественного...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconЛитература первой половины XIX века
Знать основные темы и проблемы русской литературы XIX века; понимать связь художественной литературы с общественными событиями эпохи....

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconГосударственное бюджетное общеобразовательное
Нравы русского общества конца XVIII и XIX веков и их отражение в русской литературе того времени

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconЗачет по литературе в 10-а классе (февраль 2013-2014 уч год)
Основные темы и проблемы русской литературы 19-го века Классицизм, сентиментализм, романтизм. Зарождение реализма в русской литературе...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconПчелов Е. В. История России с древнейших времен до конца xviвека
Мо РФ 2004 г и авторской программы Е. В. Пчелова по истории России с древнейших времен до конца XVIII века/ Е. В. Пчелов. Программа...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconXviii XIX в. Хрестоматия Томск 2011
Русская журналистика XVIII xix в.: Хрестоматия по курсу «История российской печати конца XIX – начала XX веков» для студентов вузов,...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconПрограмма учебной дисциплины язык русской поэзии первой половины...
«медленного чтения», то есть умению видеть и понимать роль и значимость любого лингвистически выраженного элемента художественного...

Метатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века iconРабочая программа по истории россии XIX век 8 класс
«История России с древнейших времён до конца XVIII века». Программа курса и тематическое планирование рассчитаны на преподавание...

Литература


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
literature-edu.ru
Поиск на сайте

Главная страница  Литература  Доклады  Рефераты  Курсовая работа  Лекции